, генеральское звание... - Он опять улыбнулся одними 
сухими глазами. 

Шмелеву хотелось дать по морде этому следователю: сколько он поиздевался, крови 
попортил!.. "Но черт с ним!" - решил он и подумал: удивительное дело - туда, в 
Сибирь, везли его в холодном вагоне, оттуда посадили в самолет, а в Москве 
вызвали прямо в Генеральный штаб. Объявили, что ему присвоено звание полковника,
 спрашивали, чего бы хотел, предлагали пойти командиром корпуса. "Манна с 
неба!" - усмехнулся Шмелев. 

Они въезжали в Сходню. 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ 

Как только остановилась машина, полковник Шмелев, поджарый, высокий, вышел и 
легко перепрыгнул через канаву. Сутулясь, будто стесняясь своего роста, зашагал 
к командирам, стоявшим у входа в штабной домик. 

Порывисто шагнул к нему Гребенников, хотел доложить, но Шмелев, махнув рукой, 
кинулся в объятия к комиссару, уткнулся головой в его грудь. Видно было, как 
плечи Шмелева вздрагивали, а Гребенников силился поддержать его, невольно 
ощущая худобу его тела. 

И когда разнялись и Шмелев указательным пальцем притронулся к глазам - сперва к 
одному, потом к другому, - строй не выдержал: качнулись ряды. Кто-то с правого 
фланга громко шепнул: "Плачет". Рядом стоящий шепнул другому, тот - соседу; 
волною передалось всему строю... 

После того как Шмелев обошел строй поредевшей дивизии, заглядывая в лица, порой 
угадывая знакомых и улыбаясь им, после прохождения колонны под шорох знамени - 
как же гулок и тверд был теперь слитный шаг, - после всего этого Шмелев и 
комиссар пошли рядом, поддерживая друг друга на узкой обледенелой тропе. 

Они еще ни словом ни обмолвились, видимо боялись растравить нескоро рубцующиеся 
душевные раны, а может быть, потому, что тяжесть пережитого мешала им говорить 
запросто, как, по обыкновению, говорят близкие друзья. 

Но зачем же теперь-то, в одиночку, копить в груди обиду? Надо ли носить каждому 
в отдельности груз страданий? Не лучше ли сбросить с плеч излишек тяжести, 
сообща разобраться, что брать с собой дальше в дорогу, а что оставить и, 
возможно, совсем забыть? Кому же неизвестно: невысказанное горе мешает дышать, 
неразделенная ноша вдвойне тяжелее. 

Они зашли в землянку. 

Гребенников чиркнул спичкой и поднес ее к сплющенной у горлышка снарядной 
гильзе. Фитиль занялся, но горел тускло, чадно, то сваливая набок, то выпрямляя 
рыжее пламя. В углу храпел ординарец. Комиссар хотел разбудить его, но раздумал,
 подправил фитиль, вздернув его кверху гвоздем, и в землянке посветлело. 

К столу Гребенников подал сухую колбасу, ломоть ветчины, открыл плоскую длинную 
коробку сардин. 

- Сносно кормят? - спросил Шмелев. 

- Бойцов? - приподнял голову Гребенников. - Терпимо. 

Не сводя с него глаз, Иван Мартынович ждал, что Шмелев еще что-то спросит. Нет, 
не спросил. Угрюмо смолчал. Гребенников отстегнул с пояса флягу в брезентовом 
чехле, разлил водку. 

- Ну, что ж, Николай Григорьевич, за встречу полагается, - первым подняв стакан,
 сказал комиссар. - Как давно мы с тобой не виделись... Иван Мартынович не 
хотел ни единым словом упоминать ни сейчас, ни позже об аресте: ведь прошлое не 
вернешь, только омрачишь товарища и себя. 

Шмелев чокнулся, но выпил не сразу, держа на весу полный стакан. 

- Спасибо тебе, - сказал Шмелев, глядя на комиссара открыто и прямо. - Спасибо, 
что верил... - Он чокнулся вторично и залпом выпил стакан. Понюхал кусок 
ржаного хлеба и начал закусывать, отрезая сало, колбасу маленькими дольками. 

- Да ты, Николай Григорьевич, смелее. Не в гостях ведь, а у себя, улыбнулся 
Гребенников. 

"Видно, там приучили есть мало", - отметил про себя Иван Мартынович. Ему 
хотелось рассказать, как давал следственным органам множество объяснений, как 
из-за него, Шмелева, сам оказался в опале и чуть не попал туда же, в лагерь. А 
в октябре, не отдохнув после выхода из окружения