ы. Их было видимо-невидимо: 
они долбили кирками и ломами мерзлый грунт, выбрасывали наверх, развозили его 
по оврагам на тачках. Женщины рыли противотанковый ров. Глядя на них, Шмелев 
подумал: "Сражающиеся бойцы". Холод обжигал им лица, но нельзя было хоть на 
минуту присесть; опираясь на черенки лопат, они отдыхали стоя и опять брались 
копать. Страдания этих женщин, отправивших своих мужей, братьев и детей на 
войну и взявших лопаты, по многу часов кряду стоявших на морозе, вызвали у 
Шмелева чувство жалости и глубочайшего уважения. Он вспомнил о жене, о детях, с 
которыми разлучен был волей бессмысленно жестокой судьбы. Он думал о них и во 
время заключения, по если раньше думал с безнадежной мукой, теряя веру 
когда-либо свидеться или хоть получить скупые обрывки известия, то теперь, 
выйдя на свободу, он почувствовал, что все-таки отыщет и жену и детей. Быть 
может, даже через час-другой, когда встретит офицеров дивизии, станет ему ясно. 
Шмелев порывался сию минуту спросить об этом притихшего на заднем сиденье 
Кострова, даже обернулся, но что-то помешало ему, удержало, будто сообщение это 
раз и навсегда оглушит его тяжким ударом. 

- Вы хотите что-то спросить, товарищ полковник? - забеспокоился, привстав, 
Костров. 

- Нет... нет... Есть у вас курить? - рассеянно попросил Шмелев. 

- Махорочка имеется. Крепкая, правда, в горле дерет, но зато накуриваюсь досыта,
 - и Костров протянул расшитый узорами потертый кисет. 

- Подарок от жены? - спросил Шмелев и ждал, что вот сейчас Костров, отвечая, 
напомнит и о судьбе его жены... Но лейтенант почему-то ответил не сразу, глаза 
его погрустнели, точно своим вопросом полковник ужалил его. "Видать, и ему 
нелегко. У него тоже свое горе", - подумал Шмелев и наконец услышал 
приглушенный, сбивчивый голос: 

- Кисет мне подарили, товарищ полковник. Какая-то женщина побеспокоилась... 

Шмелев неуспокоенно поерзал. Глядя на просторные, лежащие в сугробах, поля, он 
думал, какие все-таки в жизни иногда бывают повороты. Ведь совсем недавно, на 
той неделе, он еще был в лагере заключенным. Не думалось выбраться из этого 
лагеря, затерявшегося в хмурой тайге вблизи Магадана. Его приводили в 
затемненный, с решетками на окнах, кабинет, и следователь с безразличными 
глазами каким-то вкрадчивым голосом требовал одно и то же: сознаться, что он, 
Шмелев, враг народа. Шмелев готов был тогда броситься на следователя, вцепиться 
ему в горло руками, и только железная воля удерживала его. 

И вдруг неделю, всего только семь дней назад, этот же следователь приходит в 
барак, где раньше и нога его не ступала. 

- Товарищ Шмелев, выходите... Вы свободны, - учтиво объявил он. 

В первый миг Шмелев не поверил, не мог поверить: сон это или явь, не в силах 
был сразу решиться переступить порог барака, будто там, за его стенами, 
уготована для него последняя, более страшная западня. Но следователь мягко взял 
его под руку, привел в свой кабинет и вручил пакет нового обмундирования. 
Вежливо, совсем по-домашнему попросил одеваться и оставил его одного. 
Гимнастерка и брюки оказались впору. Одевался он долго, никак не мог застегнуть 
пуговицы. 

Вернувшись, следователь оглядел его с головы до ног и улыбнулся сухими глазами. 
Только глазами, а на лице не оживился ни один мускул. 

- Вы уж извините, Николай Григорьевич. Всякое бывает в нашей службе. - Он 
мелкими шажками прошелся от решетчатого окна до двери, окованной железом, и 
произнес, не возвышая голоса, как-то вкрадчиво: Завидую вам... В Москву едете. 
А там - фронт, орден