шись на самом зыбком месте. Тягучая жижа 
все больше засасывала в яму. "Фу, черт, ведь сам же вырыл ее, торф летом 
выбирал отсюда, а теперь гибну", - с тревогой подумал Митяй. 

В эту минуту ему ужасно захотелось продлить свою бренную жизнь. Ведь не умирать 
же в самом деле в этой зловонной яме. В нем еще были силы, и он, уцепившись 
руками за корень ольхи, вылез на поверхность. Присел в мочажине на кочку, долго 
тер колено, снял насквозь промокшие валенки, выжал грубошерстные теплые чулки, 
которые связала ему Аннушка к зиме. 

Что же делать? Неужели возвращаться назад с пустыми руками? Нет, Митяй еще ни 
перед чем не пасовал. На время он даже забыл об Игнате. Ему вовсе не хотелось 
заглядывать вон на тот берег, но глаза нет-нет да и косились на реку, на 
Игнатову избу. 

Пока он сидел в мочажине, как нарочно, появился на задворках Игнат. Постоял, 
ровно бы глядя прямо на него, попавшего в беду Митяя, потом, сдается, махнул 
рукой - дескать, тони, все равно и соломинки не подам! - и присел по нужде у 
стожка соломы. "Чтоб вам ни дна ни покрышки! Вся-то кобелиная порода!" - 
проклинал Митяй, прячась, однако, за кустами, чтобы не стать посмешищем в 
глазах ненавистного свата. 

И, как знать, может, не случившееся, не то, что Алексей лишился жены, - молодой,
 не такую еще красавицу себе найдет! - а вот именно этот позор бесчестья, что 
лег теперь темным пятном на семью Костровых, жег Митяю глаза и отзывался в 
сердце незатухающей болью. 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ 

Последнее, что еще роднило Игната с Митяем, давало ему в одинокой жизни утеху, 
внезапно оборвалось. Находя причиной раздора дрянной поступок Натальи, ее 
измену, Игнат уже больше не надеялся помириться со сватом, хотя в душе и не 
считал его чужим. И к Алексею он относился с прежней привязанностью, любя его 
больше, чем дочерей, и если бы сейчас нечаянно он заявился, то Игнат, упрятав 
всякую гордость, поклонился бы ему в ноги. 

- Парень-то какой! Чистый, как ребенок, - вслух думал о нем Игнат, ощущая, как 
слезы перехватывают горло. - Небось мерзнет там, в окопах, жизнь молодую 
истрепал, а она, дуреха!.. 

Тешить себя, что Наталья одумается и они вновь могут сойтись, Игнат не мог. 
"Как веревочке ни виться, а конца не миновать". Он не смел ни показаться на 
людях, ни тем более заговорить о своих родственных связях, и если кто заводил 
разговор, спрашивал о Наталье, он невнятно бурчал: 

- Пущай сами как хотят. Но до них. Лишь бы с войной покончить. 

Но, говоря так, Игнат понимал, что и с войной покончить не так-то просто. 
Приходя с работы (теперь Игнат делал все, что ему поручали: возил с поля на 
ферму солому, подправлял сорванную бурей крышу на коровнике), он раздевался, 
стаскивал подбитые кожей валенки и усаживался посреди пола, у печки-времянки. 
Печка была неказистая, простая на вид - старый ведерный чугун был вмазан в 
кирпичи, от него через всю избу тянулись колена железных труб, которые сразу же,
 как начинали топить, накалялись добела. Пока Игнат грел ноющие в тепле ноги, 
Верочка собирала вечерять. Взяв на себя заботы по дому, она трудилась 
безропотно и ни единым словом не огорчала отца. 

- Батя, принести холодненькой квашенки из погреба? - спрашивала она, стараясь 
во всем угодить отцу. 

- Сама квасила? Какая же ты у меня умница, - улыбался Игнат, слегка похлопывая 
ее по угловатому плечу. Верочке была приятна ласка отца, и она по привычке 
встряхивала головой, откидывала назад свисающую на грудь косу и спешила 
поделиться всякими домашними разностями: 

- А у меня сегодня из дежки тесто чуть не убежало, - говорила она, не то 
хвалясь, не то укоряя себя. - Замесила, поставила, а сама - к Аннушке. И 
засиделась там. Прибегаю, а тесто уже поползло через край. Ох и наказание! 
Прямо места себе не находила. 

В таком духе Верочка могла бы тараторить без умолку, но отец перебил, глядя на 
нее с удивлением: 

- А зачем тебя понесло к ним в избу? 

- В чью? 

- Ну, к этим... Костровым? 

- Почему же, батя? - спросила Верочка, остановись на нем широко открытыми в 
изумлении глазами. - Они нам родня. 

Игнат усмехнулся в усы: 

- И