Пора бы ей, заблудшей, найтись! 

Они прошли в избу. 

- А твой все молчит? - подсаживаясь вместе со сватом к столу, спросил Игнат. 

- Так они ж, чую, в действующей армии... Сообща отписали, - умилился Митяй, 
держа перед собой, как драгоценную пошу, письмо. 

- Ну-ну, - протянул Игнат и придвинул ближе к себе семилинейную лампу, выкрутил 
фитиль. Свет разлился по стенам, оклеенным газетами, кругом лег на потолке, 
заблестел на листьях домашних цветов, ухоженных Верочкой. 

Игнат достал с полочки, на которой раньше чадила лампадка, очки с повитыми 
проволокой дужками. Переполненный радостью, тою радостью, которая редко волнует 
пожилого человека, а уж если заберет, то целиком, без остатка, Игнат поднес к 
глазам конверт, почему-то просветил его у стекла лампы, повертел в руках, точно 
приноравливаясь, с какого конца надорвать. 

- Из ума у меня не выходила, - подобревшим голосом заговорил он. Чуяло мое 
сердце, что Натальюшке там и быть... 

- Да не тяни, батя, читай, - попросила Верочка. Она, как и старый Митяй, затаив 
дыхание, смотрела на конверт: в нем, казалось, само счастье лежит, вот только 
раскрой, и просветлеет, будет теплее на сердце. 

Наконец Игнат осторожно надорвал конверт, вынул плотный листок бумаги. 

- "Дорогие мои папа, Верочка и все остальные родственнички, с поклоном к вам...
" - не торопясь прочитал Игнат и подмигнул свату: - Вишь, как дело обернулось. 
А тоже каркали: сбежала из дому, отреклась... Наталья, она умница... 

Переждав минуту, словно бы давая возможность понять значимость его слов, Игнат 
продолжал медленно читать: 

- "...Прости, отец, но я должна сознаться, и пусть вас это не пугает: на фронт 
я уехала вместе... вместе..." - повторил Игнат и, не докончив, поперхнулся, 
будто что-то застряло в горле. 

- Батя, ну читай же! Просто изводишь, - привстала и, заглядывая в письмо, 
сказала Верочка. 

- Постой, дочка. Что-то у меня зрение, кажись, того... ослабело, ответил Игнат. 
Сняв очки, подул на стекла, вытер подолом рубашки и через силу выдавил слова: 
"С Петром Завьяловым, и моя жизнь, мое сердце принадлежат ему... А с Алексеем 
покончено. Он стал для меня... чужим..." 

Верочка вскрикнула, убежала в другую комнату, бросилась на подушку и зарыдала. 
Из рук Игната письмо выпало; хватаясь за край стола, он застонал, опустил 
голову, точно подставляя ее под страшный и неизбежный удар. Сидел недвижимо, 
ничего не видя, даже не слышал, как скрипнула дверь. В сенцах кем-то задетая 
пила, торчавшая на рогулинах козла, звякнула и потом растревоженно ныла... 

Опомнясь, Игнат вдруг вскочил, выбежал в сенцы и, тараща глаза, увидел на стене 
холодно блеснувшее лезвие топора. Схватив его, Игнат выскочил на улицу, 
подбежал к новому срубу и начал колотить обухом по рамам, по двери... 

- Не надо, батя! Пожалей нас! - заголосила выскочившая следом за ним Верочка. 

- Не подходи! Все порушу! 

- Ну и рушь... Тебе не жалко... Мать в могилу сошла, сестра покинула... На - и 
меня бей! - с отчаянной решимостью крикнула Верочка и смело шагнула к нему. Еще 
один взмах, и удар пришелся бы по Верочке. Отец вздрогнул, и руки его стали 
вдруг непослушными: топор с тупым лязгом ударился о лежащее на земле бревно. 

...С той поры клипом вошел в души сватов разлад. Правда, как и прежде, Игнат 
питал к свату Митяю уважение, но уже не мог с ним поладить, когда все, что их 
роднило, было опозорено. А Митяй, не чувствуя за собой и сыном какой-либо вины, 
не хотел даже видеть Игната. "Ну его к лешему, думал он. - Отпустил вожжи, и 
сперва сбежала жена, а теперь вот Наталья выкобенивается". 

И отныне повелось строго: если один появлялся в правлении на сходе, другой туда 
не шел; если Игнат поутру заходил на колхозный двор, чтобы взять лошадь, то 
Митяй забирался в темный закуток конюшни и пережидал, пока тот не скроется с 
глаз. 

Как-то понадобились Митяю тонкие ивовые прутья: поизносились, прохудились 
кошелки, не в чем стало овес носить, и эти лозинки нужны были позарез. Но росли 
они за селом, в пойме реки, и как на грех, чтобы пройти туда, не миновать 
Игнатовой избы. Подумывал Митяй пробраться ночью, да в темноте несподручно 
рубить. К тому же пойма местами не замерзла, зияла торфяными ямами, и немудрено 
было увязнуть. 

Митяй решился идти днем, только с глубоким обходом, чтобы держаться подальше от 
избы Игната. 

С топориком, засунутым под веревочный пояс, Митяй перешел через мост на ту 
сторону реки и крался бережком. Долгим был этот окольный путь, идти приходилось 
по крутому обледенелому откосу, по кустарникам. Набрался он, как неприкаянный 
пес, колючек, цепких репьев, но упрямо крался дальше, увязал в глине, 
исцарапался, продираясь через кусты. 

Напротив Игнатовой избы, чтобы не оказаться на виду, пытался сползти с откоса, 
но поскользнулся, полетел вниз и угодил прямо в незамерзшую, слегка 
припорошенную снежком полынью. Рванулся было встать - подвернулась ушибленная 
левая нога, и он опять упал, растяну