о чем же гуторили с Аннушкой? 

- Ой, наговорились, и не упомнить всего, - простодушно ответила Верочка и в 
смущении добавила: - Даже гадали. Жив ли Алексей, и скоро ли кончится война... 
Ты бы поглядел, как складно ложилась карта: будто Алексей в дальней дороге, 
предстоит ему крупный разговор в казенном доме... 

- Брось! - махнул рукой Игнат, не веривший гаданиям. - Какая может быть дорога, 
окромя окопов, а и насчет крупного разговора - побаски бабьи! 

- Нет, батя, карта сбылась. Алексей письмо прислал. 

- Да ну? - Игнат даже привстал. - Где же он, как с ним? 

- Пишет, в каком-то переплете смертельном побывал... Весь, говорит, зарос. 
Только о ранах молчит, не хочет, наверно, расстраивать. 

- Вестимо дело, - поддакнул Игнат. - Значит, объявился все-таки? И что он еще 
пишет? 

- Больше, кажись, ничего. Поклоны шлет всем. И тебе и мне. Про Наталью особо 
пытает... 

- Кланяется, значит, и нам, - сказал повеселевшим голосом Игнат. Ну-ну. Только 
вот Наталья-то свихнулась, дуреха! 

Верочка на это ничего не возразила. Накинув на плечи вязаный платок, выбежала в 
сенцы, полезла в погреб, вырытый под избой. Скоро она принесла махотку с 
квашеным молоком и поставила ее на стол вместе с тарелкой блинов. Игнат ел 
степенно: обмакивал в густое молоко сложенный трубочкой блин, медленно 
отправлял его в рот, облизывал пальцы и опять тянулся к тарелке с ноздреватыми, 
пахнущими теплым пшенным паром блинами. Поев, он узнал, не приносил ли почтарь 
"Коммуну". 

Верочка спохватилась, вспомнив, что не успела отдать отцу газету, которую 
второпях засунула в печурку, и принесла ее с торжествующим видом. Быстро убрав 
со стола, примостилась рядышком на лавке и ждала, как рассудит про войну отец. 
Сама она к сообщениям с фронта относилась хоть и серьезно, но мало что в них 
смыслила, а вот отец - иное дело... 

По обыкновению, Игнат читал молча, шепча себе под нос. А на этот раз, уставясь 
глазами в сводку Совинформбюро, помрачнел и со стоном проговорил: 

- Прут, окаянные! Чтоб им ни дна ни покрышки! 

- Куда прут, батя? - простодушно спросила Верочка. 

- К Москве подобрались, - и тяжко вздохнул. - Крутое время. Ты только погляди, 
куда немец махнул! Какие территории оттяпал! Украина в его руках, Крым... Не 
говоря уж о Белоруссии... Ума не приложу, доколь наши будут отходить? Пора бы 
уж окоротить и не дать себя в утрату. 

- Батя, а сюда не придут эти фрицы? - встревоженно спросила Верочка. 

- Не накликай беду! - строго покосился Игнат. 

Больше за весь вечер ни отец, ни Верочка не проронили ни слова. Только и слышно 
было, как под окнами сердится поземка, завывает, гудит, того и гляди продавит 
рамы и ворвется в избу. Жар в печке дотлевал, добела накаленные часом раньше 
трубы сейчас потемнели, и на охолонувшем железо потрескивала окалина. 

- Подложи кизяку, а то за ночь совсем выдует тепло, - попросил Игнат, собираясь 
залезть на лежанку. 

- А где они, кизяки? Нету их, батя. 

- Сходи принеси. 

- Боюсь. Хоть озолоти меня - не пойду. 

- Кого пужаться-то, глупенькая! 

Не спеша, он оделся, вышел в сени, в остуженной темноте пошарил руками, сдернул 
с притолоки топор, чтобы заодно нарубить хворосту. Выходя наружу, он еле 
удержал подхваченную ветром дверь. 

Ночь была синяя, наливная. Кругом избы и дальше, по селу, прокрадывался сквозь 
тьму смутный, дремный свет, мерцающий от снега, от луны, повисшей над 
примолкшими гумнами. Зима укутала Ивановку снегом: сиро и одиноко выглядывали 
из-под увалистых сугробов избы, амбары, длинные конюшни. Ветер мел сухой и 
колкий снег. 

С минуту Игнат постоял у крыльца, слушая, как где-то на краю села жутко выли 
собаки, потом направился к новому срубу, в котором был сложен кизяк. Поскольку 
старый катух был снесен еще при закладке дома, Игнат сделал в углу сруба 
дощатый забор и поставил сюда на зиму козу. Ей бы тоже надо корму дать, 
постилку сменить, но не это занимало Игната. 

Доска над дверью, оторванная ветром и висевшая на оконном гвозде, скрипела, и 
этот унылый звук вызвал в нем тоскливое чувство. Как никогда, пожалел Игнат, 
что новый дом осталс