и беспокойно курлыкали. И уже когда 
по-осеннему тусклое солнце легло на хребтину горизонта, старый вожак разобрался,
 наверное, в дороге и потянул их дальше, крыло в крыло, и еще долго в небе, 
скраденном сумеречью, постанывал их горестный крик. 

Облокотясь на черенок вил, Митяй смотрел на отлетающих журавлей, а думал совсем 
о другом - о порухе, что несла война, об Алексее, не подающем о себе вестей, о 
том, что зима пришла ранняя, не сегодня-завтра грянут лютые морозы - недаром 
спешили в теплые края, не перегодив даже одной ночи, усталые птицы. Их голоса 
давно уже растаяли, а Митяй еще стоял неподвижно. Печаль о сыне заслоняла 
остальные думы. Второй месяц о нем ни слуху ни духу, и это в пору, когда 
военные сводки идут смутные и тревожные, когда фронты ломаются, когда в село 
все чаще приходят похоронные извещения... Да и пропавшая Наталья не давала ему 
покоя. 

Последнее время Митяй все чаще стал наведываться к Игнату. 

В беде сваты держались вместе и стали как бы роднее ДРУГ другу. Люди со стороны 
завидовали им: "Эка дружба! Водой не разольешь, топором не разрубишь!" 

И вправду, ни одного дня не пропускали они, чтобы не свидеться. Как только 
наступал вечер, Митяй отправлялся к свату. Еще на пороге, комкая в руке ушастый 
заячий треух, выжидательно глядел на Игната, как бы глазами спрашивая, нет ли 
добрых вестей, потом примащивался рядышком на лавке. 

- Ну как, сват? - после тягостной паузы спрашивал Митяй. 

- Да так, сват... - отвечал тот и лез в карман за кисетом. 

Степенно крутили цигарки и, окуривая избу кореньями злющего самосада, опять 
молчали. Только и слышно было, как подвывает за окном ветер да тикают, словно 
торопя время, стенные часы. 

Допоздна просиживали сваты и расходились, не бередя друг друга тоской и горем. 
Кажется, зачем бы им видеться снова, не лучше ли держаться порознь и напрасно 
не обивать пороги? "Так-то оно так, - соображал Митяй. - Да вдвоем беду делить 
легче". 

Как всегда, шел он к свату напрямую через выгон, точно на все село хотел 
показаться: дескать, глядите, как нужно с родней ладить! Кто-то окликнул его - 
не отозвался, шел дальше, пока не услышал позади топот. 

- Митрий, ты, часом, не к свату? - окликнул старик Акимыч, держа на весу 
набитую почтой кожаную сумку. 

- К нему. Мы с ним каждый вечер гуторим! - погордился Митяй. - А зачем тебе 
понадобился Игнат? 

- Письмецо ему. Передал бы, неохота крюк делать, - попросил Акимыч. 

- Да оно кстати. Занесу, - кивнул Митяй и не утерпел спросить: Откель же 
письмо? 

- С действующей армии. Дочка его, Наталья... 

- Объявилась! - подпрыгнул от радости Митяй. Почтарь еще не успел вынуть из 
сумки письмо, как оказался в крепких объятиях. Митяй тискал, нещадно мял 
старика, будто и впрямь хотел лишить его всех внутренностей. 

- Будет тебе... Хва-а... - задыхаясь, вырывался Акимыч. 

Бережливо положив конверт в заячий треух, Митяй пошел к свату. И не шел, а 
бежал по-молодецки, вприпрыжку. "Стало быть, в действующую армию, к Алешке 
подалась. Проняло... Ну и бедовая!" - радуясь, соображал Митяй. По пути к 
Игнату он полюбовался новым срубом. Ему всегда правилась ретивость свата, 
затеявшего строить дом для молодоженов, а сейчас, когда Наталья оказалась там 
же, на фронте, рядом с Алексеем ("Ишь ты, ровно сговорились!"), Митяй был 
прямо-таки в добрейшем расположении духа. 

Подойдя к избе, Митяй на радостях рванул дверь, но она оказалась на щеколде. 
Постучал - никто не отозвался. "Куда его унесло?" - осерчал Митяй. 

С гумна донесся звон пилы. Шмыгнув через лаз в заборе, Митяй увидел свата возле 
сложенных горкой дров. Широко расставив ноги, он пилил укрепленную на козлах 
слегу. Ему помогала Верочка, разгоряченная, с капельками пота на носу. Слега 
была сырая, пахнущая горькой осиновой живицей, и пила то и дело зарывалась. 

- Какая нам весть-то под-ва-ли-ла! - пропел Митяй. 

Верочка на миг остановила руку, которой держала пилу. Стальное полотно 
взвизгнуло, упруго изогнулось. Игнат, кажется, не расслышал и заворчал на дочь, 
чтобы та не зевала. 

- Все же дождались весточки от Натальи. Слышишь, сват? Дождались радостей!.. 

Игнат устало выпрямился, потрогал подбородок с отрощенными волосами, в которых 
застряли мелкие опилки, и сказал с нарочитой небрежностью: