на востоке все еще 
глыбилась белая вихревая туча... 

Но что это вон там, на пригорке? Уж не пушка ли смотрит жерлом ствола и ждет 
мгновения, чтобы одновременно повести стрельбу не только по немцам, но и по 
отряду? Конечно же, пушка! И главное - наша! Иначе чего бы ей стоять повернутой 
в свой тыл стволом? 

Да погоди же, постой - не сметь стрелять! Разве не видишь - свои мы, из беды, 
из адова котла рвемся. Сколько было сил, кричали бойцы отряда. И, кажется, 
позиция услышала, внемлет охрипшим в горе и радости голосам. Кто-то даже 
помахал снятой ушанкой. Бегом же, скорее, пока не прикрылся твоей спиной враг, 
чтобы еще на один шаг стать ближе к Москве! 

Вот до какого часа дожил ты, Алексей, вместе с товарищами! Вот когда нужно всю 
энергию, всю силу, каждый мускул рук и ног собрать вместе, чтобы сделать этот 
последний спасительный рывок. Только крепись, Алексей, поосторожнее будь со 
своим сердцем - оно ведь тоже не вечно - может и на радостях отказать. А прежде 
всего - не забудь о ноге. Куда ты взял такой разбег? Подвернется расшатанное 
колено - и упадешь как подрубленный. 

"Нет, выдержу. Теперь скоро. Свои... Но как еще далеко!" 

Узки и неровны борозды в частоколе будыльев подсолнуха. Смерзлась земля, 
твердая, совсем каменная, но какими тихими, чересчур деликатными шагами надо 
идти, чтобы не поскользнуться! А надо спешить, потому что сбоку, из дальних 
кустов взлаяли пулеметы, над головами летят, взвизгивая, мины и падают, колупая 
землю. Осколки шуршат в черных будыльях. 

Только бы дотянуть до своих позиций. Самое ужасное - остаться лежать в ничейной 
зоне, меж двух огней. Костров напрягает последние силы. Но сил уже нет, он 
чувствует, что движется только потому, что есть еще другая сила - какая-то 
неосязаемая, не физическая - сила духа, воли. Ее хватило надолго. Она оказалась 
крепче физической и не поддалась на износ. Теперь эта сила толкала и толкала 
вперед. Шаг, еще шаг... Вот уже близко, стоит лишь перевалить через лощинку, 
подняться на взгорок, и там - свои, спасение, там хоть умереть и то легче... А 
волноваться необязательно. Сердце должно спокойно перенести эту тяжесть 
последнего пути. Сердцу надо приказать: да перестань, тише, не колотись так 
громко! 

Не отодрать от земли ног. Тяжелеют, наливаются, как свинцом, ноги, 
подкашиваются, и Алексей, еще внутренне борясь, норовит удержаться, хватается 
руками за встречный ветер, но падает в борозду. 

"Вот и смертушка моя..." - думает Костров, чувствуя, как все в нем отнимается и 
что весь этот страшный путь из окружения был проделан зря. 

Все же он приподнял голову, виновато и с тоской поглядел вверх, на горку, точно 
собираясь мысленно проститься с теми, кто ждал его, не стреляя и тем самым 
подвергая себя не меньшей опасности. 

К нему удивительно легкими и крупными шагами подскочил боец в ушанке, в белом 
дубленом полушубке. Прилег рядом - очень молодой, розовощекий, дышащий 
здоровьем и теплом, - и оба они, лежа, в смущении неловко пожали друг другу 
руки. Потом этот молодой боец глянул на Кострова, на его исхудалое, обросшее 
чернью волос лицо и спросил уважительно, с чувством: 

- Понести, папаша? 

- Доползу... - принудил себя улыбнуться Алексей, подумав, что ему только 
двадцать два года. 

И они рядышком, поддерживая друг друга плечами, поползли. Костров вытягивал 
вперед подрагивающие от слабости руки, цеплялся за обледенелые комья, упирался 
здоровой ногой в борозду и натужно подтягивал непослушное, коченеющее тело - 
полз все выше и выше, на пригорок. И когда наконец достигли родного рубежа, 
огромная радость хлынула по всему телу, и Костров почувствовал, что никаких сил 
уже больше нет, упал ничком в снег и потерял сознание. 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ 

В конце октября над Ивановкой пролетала запоздалая стая журавлей. Было это под 
вечер, и, встряхивая тишину тревожным клекотом и тугим посвистом крыльев, они 
летели высоко в стылом небе. Плавно снижаясь, долго кружили над дымными 
кострами на полях, над примолкшими в зябкой прохладе садами, где манили их 
разве только рдяные кисти калины, проплывали над рекой, прихваченной у берегов 
первым ледком, - видно, заблудились в дальнем странствии журавли, но сесть 
упрямо не хотели, будто боялись, что в ночь ударит крепчайший мороз и на 
рассвете выпадет зазимок. Кружась, о