питан и сознался, что вторую неделю не снимал сапог, 
может сгнило все внутри, потому и ломит в суставах. 

- Что ж ты мучаешь себя. Разуйся. 

- Сапоги тесны, да и боюсь, ноги распухли. Потом не натяну сапог. 

- Выбрось из головы. Поддался самовнушению, - успокоил Костров, а сам 
задумался: хватит ли у него сил, не подведет ли нога? Как она опухла, отяжелела 
и ноет, будто кто долбит ее изнутри. И разве узнаешь, как долог путь, сколько 
еще придется испытать лишений, как сложится судьба там, на последнем рубеже, 
когда придется переходить через линию фронта? 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ 

После многодневных скитаний, пройдя в общей сложности километров триста, отряд 
вступил на землю Подмосковья. Леса тут были сухие, высокие и стройные. Под 
деревьями снегу намело еще мало, и ноги ступали по чистому, устланному мягкой 
хвоей грунту. Еще одну ночь напролет, томясь в неизвестности и засыпая на ходу, 
шли бойцы отряда, пока на рассвете 26 октября, уже где-то за Можайском, видимо 
тоже оставленным нашими войсками, не услышали по-весеннему молодые раскаты 
грома. Но почему не видно вспышек молний? 

А может, это не гром? Да и откуда ему взяться, когда уже кроют землю снега? 
Тогда что же означают эти раскаты - глухие, отдаленные и до странности низкие, 
словно берущие начало из глубин земли? Что так тревожно и радостно будоражит 
рассветное небо? Уж не своя ли, не наша ли артиллерия подала мучительно 
ожидаемый голос? Услышав, как после раскатов в небе гром приблизился и будто 
начал танцевать по земле, капитан-артиллерист подбежал к комиссару, схватил его 
в охапку, начал тискать изо всех сил. 

- Товарищ комиссар! - Голос у капитана срывался. - Ребята! - не переводя 
дыхания воскликнул он. - "Катюши"... наши реактивные сыграли!.. 

Бойцы смотрели на него изумленными глазами. 

- Будьте уверены! Они стоят от нас не дальше, как в семи километрах. - И на 
радостях капитан хлопнул себя ладонью по колену. 

Близость фронта, а стало быть, скорый конец лишениям и мукам вызвали у каждого 
в душе сложные чувства. В волнении Гребенников сразу о чем-то задумался. 
Костров же сиял, на его лице исчезла бледность, прежде бескровные, обтянутые 
кожей щеки зарделись, и он воспрянувшим голосом сказал: 

- Значит, конец нашим бедам! 

- Да, фронт рядом, - кивнул Гребенников и помедлил насупившись. - Но придется 
прорывать. Другого выхода нет. И ждать нельзя. Надо идти, пока не поздно. 

Они тронулись дальше, все больше распаляя себя неуемной, ранее только тлевшей, 
а теперь, в предчувствии близости фронта, вспыхнувшей надеждой. Знали: идти еще 
долго, лес казался бесконечным, и что будет потом - не помешает ли открытое 
поле, река с еще не замерзшей водой, а главное - не напорются ли случайно на 
укрепления, на сплошной вражеский огонь, - никто толком не знал. Все 
побаивались нелепого конца, и в то же время каждый надеялся, что все обойдется 
ладно. 

И, надеясь на что-то, спешили, ускоряли шаги. А хватит ли сил дотянуть? Не 
слишком ли скорый взяли разгон? Не ближний свет, не поле перейти - целых семь 
километров! 

- По-ти-ше-е! - пытаясь сдержать товарищей, еле выговаривает Алексей Костров, а 
сам хромает, странно переваливается с боку на бок и продолжает идти быстрым 
шагом. 

А фронт ближе. И опять раскалывают тишину звуки реактивной установки. Теперь 
они более отчетливы, совсем близко - будто из-под ног вырвались снаряды, фырча 
слетели с рельсов и устремились в небо. Какое-то удивительно радостное, 
победное и вместе с тем тревожное ощущение: похоже, пророкотал по железу смерч. 
И вот уже шумной стаей приблизились снаряды и где-то за лесом, верстах в трех, 
рвались долго, с долбящей частотой. 

- Белые молнии! - заметил, на миг остановясь, капитан. 

- Чего ж у нас таких гостинцев сразу не нашлось? - спросил Костров. Давно бы 
немца скрутили. 

- Не успели наделать перед войной, - уверял капитан, а сам, вздохнув, подумал: 
"Будь у нас побольше такой техники да не прошляпили бы начало войны, сразу бы 
надавали фашистам по зубам". Но сейчас не до обид, каждый утешал себя мыслью, 
что хоть враг и занес нож на Москву, а все равно бьют наши орудия, летят 
огненные молнии - значит, живет, борется, расправляет плечи разгневанная 
Россия! 

- Русские долго запрягают, да быстро ездят, - заметил все время молчавший 
комиссар. 

Через час, может и раньше, лес поредел, раздвоился на клинышки и пополз мелкими 
кустами на взгорок, точно желая погреться на солнцепеке. 

Утро выбросило вязь лучей. За расступившимся лесом лежало безмолвно притихшее 
поле с будыльями подсолнуха. Стало совсем светло, но