енно не сгибалась в колене. Бусыгин срубил две рогатины, обвязал их ветками 
- так мягче будет плечам. Капитан в длинной шинели, ставшей белой от муки, 
принес не брошенный им в момент побега мешок и сказал: 

- Переждем. Буду вам лепешки печь. Я это умею, поварское дело мне знакомо. 

Да, им придется не один день переждать в лесу, пока не утихнет боль, пока не 
станет на ноги товарищ. 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ 

Выпавший во второй половине октября снег лежал на лесных прогалинах, на полях 
лохматыми пестринами. Снег валил и валил крупными, мокрыми хлопьями вперемежку 
с дождем. Отряд делал теперь за сутки каких-нибудь двадцать, от силы двадцать 
пять километров. И двигались так медленно не потому, что у каждого истощены 
силы, и не потому, что приходилось поджидать Алексея Кострова, который не 
жаловался, молчаливо сносил боль, хотя и костылял на палках, неуклюже занося 
опухшее колено, - нет, причина была в другом: на этой стороне шоссе лесные 
заросли редели, порой они совсем обрывались, и двигаться открытым полем, на 
глазах у неприятеля, было рискованно. 

Приходилось все светлое время коротать в ожидании темноты - и каким же долгим, 
утомительным казалось это вынужденное бездействие! Дневку устраивали там, где 
заставал рассвет, - в канаве или овраге, стелили плащ-палатки, клали винтовки 
рядом и ложились сами, прижимаясь друг к другу. А с неба, как из решета, сыпал 
снег, заносил спящих бойцов. Но вот шевельнулся один, растолкал рядом лежащего, 
и тот повернулся, разбудил в свою очередь соседа, и так через каждые полчаса 
или час поднимали друг друга: оставаться долго в одном положении нельзя: легко 
закоченеть или по меньшей мере отморозить ноги, руки... Каждый ощупывал себя, 
опять ложился и, чтобы хоть малость согреться, уподоблялся птице, прячущей от 
холода голову под крыло, - совал лицо под шинель, а кто был в гимнастерке - в 
рукав, и дышал часто, шумно, согревая себя. А потом вновь побудка в строго 
засеченное время. И так повторялось целый день. А едва темнело, отряд собирался 
в путь, и, хотя лежали как будто долго, каждый чувствовал себя усталым, 
разбитым. 

Но все равно шли. Шли на восток, к своим. 

"Нет, так мы не дотянем. Можно погубить людей. Надо что-то сделать. Но что?" - 
мрачно думает Гребенников. Расспросив местных жителей, комиссар решает, что 
более надежный путь на той стороне шоссе, там лес гуще, и в нем легко укрыться, 
не опасно, пожалуй, идти и днем. 

Нужно перейти через шоссейную дорогу. И пусть на ней непрерывное движение, 
пусть она охраняется засадами и контрольными постами - все равно перейти. Как 
можно скорее. Сегодня же ночью. 

В сумерки отряд подошел к шоссе. Бойцы залегли в придорожном ельнике, держа на 
изготовку винтовки, гранаты. До вечера на шоссе тарахтели танки, по-змеиному 
шипели шины автомашин. Когда темнота улеглась и движение стало замедленным, 
время от времени взлетали ракеты: белые клубки света рассыпались в низком небе, 
гасли в косо падающих хлопьях снега. 

Каждого в отряде одолевает нетерпение, но ждут еще час... Никаких признаков 
жизни. Пора! Комкая в груди волнение, бойцы крадутся осторожно, на цыпочках. 
Вот и шоссе, скользкое, как лед. Перебежали. Внезапно, как из-под земли, вырос 
человек. Он, кажется, только что лежал в канаве. Идет смело, прямо к группе. Ни 
слова не говоря, бойцы невольно замедлили ход, обступили незнакомого. 

- Кто вы? Откуда? - отрывисто спросил Гребенников. 

- Я... я... - замялся тот, услышав русскую речь. 

- Кто вы? - повторил комиссар, а рядом стоящий Бусыгин уже успел отнять у 
незнакомца автомат. Тот слабо сопротивлялся, а потом полез в карман шинели. 
Заметив это, Костров из-за спины вмиг схватил его за руки и заломил их назад. 
Незнакомый что-то крикнул на немецком языке. 

Обыскали. В карманах нашли две гранаты. Расплата была короткой: били немца 
прикладами, и он свалился и еще долго хрипел в бурьяне. 

Отряд двинулся прочь от дороги. Наперерез ему, в сторону поля начали взлетать 
ракеты. 

- Ложись! - крикнул Алексей Костров, и этот сигнал был спасительным. Не успела 
раке