ом пролезли под отодранную жердь в 
заборе, и, когда давно небритые, исхудалые, грязные, но в защитных гимнастерках,
 как есть свои, родные, встали у окна, тотчас на каменном пороге появилась 
босая, в расстегнутой кофте хозяйка. Она зазвала в избу и, перепуганная (как 
потом убедились бойцы, не их приходом, а постоянным ожиданием чего-то 
страшного), начала кормить, подавая на стол картошку, пареную свеклу, огурцы. И 
бойцы - да простит им хозяйка! - набросились на еду. Немытыми, заскорузлыми 
руками брали из чугунка свеклу, ели картошку прямо с кожурой, а хозяйка, как 
добрая мать, умеющая любить сыновей даже в пору, когда они приносят ей горе, 
стояла перед ними, глядя все так же испуганными, неподвижными глазами. 

Солнце догорало в окнах. Солдаты ушли, не прощаясь и не обещая, что вернутся. И,
 быть может, все обошлось бы ладно, если бы сразу спустились в овраг, но - вот 
уж русская натура! - расслабили вожжи, дали волю чувствам; коль спокойно кругом,
 так почему бы не побывать в соседних домах? И заходили, собирали в дорогу 
картошку, неся ее в пилотках, краюхи кисловато пахнущего черного хлеба, а 
капитан-артиллерист даже тащил на спине полмешка муки. И это бы сошло, если бы, 
наконец, выходили из деревни не по стежке, которая спускалась к лесу за 
околицей, а напрямую в овраг. Но именно эта стежка заманила, на ней-то невесть 
откуда и появились немецкие автоматчики на мотоциклах. 

- Хальт! Хальт! - раздались голоса. 

Сбиваясь с ног, бойцы кинулись обратно в деревню. Подгоняемые треском 
автоматных очередей, перемахнули через забор и по мокрым, скользким 
картофельным бороздам сбегали, падали, ползли вниз, в овраг. 

А стрельба свирепела, хлестали над головами пули. Позади всех, чтобы не 
оставить ни одного бойца, бежал Костров. Над самым обрывом он почувствовал, как 
что-то ударило в коленку. И, не владея собой, бросился с откоса, раза три 
перевернулся, прежде чем упасть плашмя на глину. Пытался встать, опереться на 
правую ногу - резкая боль обожгла тело. Рухнул наземь. Глянул: правая нога 
чудовищно подвернута пальцами к паху. Хотел крикнуть, позвать кого-то на помощь 
- голос пропал. Превозмогая боль, полз, хватался руками за бурьян, подтягивал 
тело и полз. А сверху подстегивали немецкие голоса, выстрелы. "Только бы не 
попасть раненым... в плен..." - вдруг подумал Алексей, холодея от ужаса. 
Решился: если подойдут немцы, последнюю пулю себе в лоб. В это мгновение кто-то 
подбежал: 

- Давай, друг... Живее! - услышал он комиссара, присевшего на корточки, чтобы 
взять его на спину. И заломив его руки на свои плечи, комиссар понес Алексея. 
Понес тяжело через луг. По кочкам, по мокрой лежалой мочажине. Нес на виду у 
немцев. Под огнем. Алексей не терял сознания. Он слышал стрельбу. Пули секли 
воздух. Отрывисто вжикали справа, слева, над головой и, кажется, даже под 
ногами. 

Грузно пыхтя, комиссар затащил Алексея в лес. Положил на край канавы. Немцы не 
бросились в погоню, наверное, побоялись. 

Бледный, с перекошенным лицом Алексей лежал не шевелясь, только прерывисто 
дышал. Правая нога свисала с бровки канавы плетью. И какая адская боль! Его 
бросало то в жар, то в холод, и он глотал соленые капли пота. Каждый мускул, 
казалось, стонал от боли, шея болела, лицо стало грубым и непослушным, веки 
припухли, и не было сил открыть глаза. Свинцовой тяжестью навалились на него 
мрачные думы. "Жизни нет... Нет меня... Кому я нужен? Никому. Обуза... Лучше не 
быть в тягость другим. Лучше покончить с собой..." - лихорадочно твердил 
Алексей и нащупал рукой пистолет. Холодной тяжестью металла улегся он в пальцах.
.. 

- Что ты делаешь?! - комиссар с беспощадной резкостью схватил его за руку, 
отнял пистолет. Долго глядел на Кострова с укором, потом сказал почти шепотом: 
- У тебя будут дети. Слышишь, Алешка, дети... 

В эти минуты Костров подумал, что прожил он мало, и видел мало, и еще меньше 
сделал. И ему стало вдруг стыдно за минутное бессилие. 

Алексея начали отхаживать. Склонились над ним сразу четверо - двое держали за 
руки, двое вправляли распухшую ногу. Эту невыносимую боль, это страдание он 
перенес гораздо легче, чем мысль о смерти, ставшую пределом его терзаний. 
Теперь вокруг него хлопотал весь отряд. Одни помогали советами, неожиданно 
высказав свои врачебные познания, другие наломали тонких березовых веток, 
обмотали ногу кусками брезента, затем стянули березовыми жгутами, чтобы нога 
вре