дал оружие в 
руки врага... 

Надорванным голосом капитан попросил: 

- Поддержи меня, товарищ! 

Комиссар прижал к себе его ослабевшее, вздрагивающее от рыданий тело, а через 
некоторое время капитан уже шел, как равный, со всеми в отряде. И вчера же, 
когда уже смеркалось, к отряду пристал еще один убитый горем боец. Был он 
совсем юн; в окружении, в опасности у всех бреющихся необычайно быстро 
проступает на лице щетина, у него же подбородок был по-девичьи мягким и 
пухловатым, а верхнюю губу покрывал белесый пушок. На вопрос комиссара, кто он 
и почему оказался один, парнишка только шмыгнул носом и назвал себя Володькой. 

Впрочем, и этого было вполне достаточно, чтобы ему поверили. Разве уж так мало, 
что, попав в беду, он не снял с себя ни гимнастерки, ни звездочки с пилотки? 
Если к тому же парнишка выходил из окружения один, ночевал где-нибудь под сырым 
пнем один и навалившуюся на голову беду переживал тоже один, а вот теперь, 
повстречав товарищей, должен был пройти тем же путем, каким шли все другие, вся 
армия, - то, пожалуй, надо бы воздать хвалу безусому юнцу, дерзнувшему на такой 
отчаянный поступок. 

Но Гребенников был скуп на похвалу. Он только сказал, обращаясь к Кострову, что 
хлопец, видно, из наших и надо бы зачислить его в отряд. 

- А что можешь делать? - спросил у него нарочно строго Костров. 

- Умею все, - тонким, но вполне уверенным голосом ответил парнишка. Могу 
стрелять, гранаты бросаю... Пошлете в разведку - и там справлюсь. Вот честное 
мое слово! - постучал он кулаком себе в грудь. 

Молодому бойцу пока наказали не отлучаться из отряда. 

Это было вчера вечером. А уже ночь, отряд медленно и устало продолжает 
двигаться на восток. В лесу темно, того и гляди выколешь глаза веткой. 
Приходится все время держать перед собой на весу руки. Всходила бы скорее луна. 
Ее света достаточно, чтобы видеть деревья, больно ударяющие в лицо ветки и 
отрезок мокрой осенней тропы. 

Временами тропа прижимается близко к шоссе, откуда доносится теперь уже не 
прекращающийся и ночью гул, и, чтобы не выдать себя, отряд выбирает другую 
стежку. Все равно идти приходится крадучись, без малейшего шума. Кое у кого 
сохранились палатки, жесткие и каляные, они шуршат, задевая о кусты, приходится,
 несмотря на холод октябрьской ночи, сворачивать их в кульки, нести под мышкой. 
На беду, кого-то стал донимать кашель. 

- Прекратить шум! - передается сигнал по цепочке от одного к другому. Но 
попробуй-ка одолеть недуг, и как ни пытается человек сдержаться, кашель 
распирает грудь, душит и вырывается из горла хриплыми, клокочущими звуками. 

- Да уймите его! Всех погубит! - сердясь, говорит Костров и пропускает мимо 
себя бойцов, ищет виновника. 

- Товарищ... не могу!.. - еле говорит капитан и кашляет опять надрывно. 

- Кашляй в рукав. Слышишь? В рукав! - трясет его за плечи Костров. 

При каждой потуге капитан стал поднимать ко рту рукав шинели, звуки 
скрадывались, делались глухими. 

К рассвету, отмахав километров двадцать, отряд вошел в негустую порубку. В 
низине протекал ручей. Тут и решили устроить дневку. Выбрали кучно сбившиеся 
ели и под ними разожгли маленький костер, чтобы из оставшихся концентратов - 
пшена и гороха - сварить похлебку. 

Место привала было далеко от дороги. Сюда не доносился даже гул танков. И 
однако вокруг лагеря расставили наблюдателей. Пока в котелках грелась вода, 
Алексей Костров решил сходить узнать, нет ли вблизи деревни, чтобы попросить 
хлеба, соли, картошки. С ним и на этот раз увязался Бусыгин - они и поныне были 
неразлучны и не могли порознь делить минуты опасности. 

Отпуская их, Иван Мартынович строго-настрого предупредил, чтобы не лезли на 
рожон, - лучше с пустыми руками вернуться, чем головы сложить. 

Около часа Костров и Бусыгин пробирались через лесные заросли, потом шли 
торфяным болотом. Тихо, ни одной живой души вокруг, только в одном месте 
вспугнули зайца, и он, кувыркаясь, исчез в нескошенной ржи. Вблизи не 
обнаружили никаких строений, пришлось возвращаться назад. Опять шли через 
болото. Оно было мягкое, зыбкое, ноги по колено скрывались мхом. Мох был сплошь 
усыпан сизовато-лиловыми ягодами голубики. Алексей жадно набросился на 
кисло-сладкие ягоды, ел их горстями. 

- Да хватит! Нас небось ждут, - тянул его Бусыгин, а сам то и дело наклонялся и 
рвал голубику. 

У самого лес