бойцы, сознавая свою 
виноватость перед ним. 

Аверьян изредка оборачивался и поторапливал: 

- Ну-ну, родные, поспешайте. Делов-то у меня теперь!.. Всех надо выводить. 

Расстались они на просеке, под шум потревоженного леса. 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ 

Негустые, прореженные леса, тянувшиеся по обеим сторонам Минского шоссе, в 
октябре полнились разным людом. Изнуренные частыми бомбежками, лишившиеся дорог,
 пробирались на восток через леса беженцы, несли на себе, а некоторые волокли 
на тачках второпях взятые пожитки, укутанных грудных детей, плетенки и 
полотняные сумки с продуктами. Часть беженцев, измотав себя на полпути, оседала 
в удаленных от шоссе деревнях, а иные все еще продолжали идти, лишь бы только 
не увидеть, как говорили они, поганых германцев. 

Среди выходивших из окружения много было военных разных рангов и положений - 
опасность никого не щадила, всем одинаково угрожала. В этих сложных 
обстоятельствах, когда никто и ничто уже не могло повелевать даже военным 
человеком, оказавшимся, в сущности, вне приказа, один на один со своей совестью 
и убежденностью, люди вели себя по-разному. Если в условиях боя приказ имел 
силу закона, повинуясь которому боец преодолевал страх и бросался в атаку, то 
сейчас никто не мог удержать и заставить человека поступать вопреки его воле и 
внутреннему побуждению. Но какая же сила владела человеком, очутившимся вне 
части, нередко без командира, и что толкало его вести себя так, а не иначе, 
совершать поступки хорошие или, наоборот, дурные, низкие, ради спасения своей 
жизни? 

Для одних, людей с чистым сердцем, этой силой были неутраченная вера в победу, 
чувство достоинства советского человека перед чужеземными завоевателями, 
сознание долга непременно вернуться к своим, перейти через линию фронта 
незапятнанным, с гордо поднятой головой. И те, в ком жила эта сила, добровольно 
шли сквозь все опасности. И таких, попавших в окружение, было много, очень 
много. Они пробирались через леса под носом у немцев, пробирались в военной 
форме с оружием, бросая вызов врагу и не боясь смерти. 

Но попадались и такие, которые в первый же день, как только почуяли угрозу 
окружения, закопали в землю партийные билеты и иные документы, а вместе с ними 
и свою честь, переоделись в невесть где найденное тряпье. 

Разных этих людей часто видели бойцы отряда и, относясь к одним доброжелательно,
 принимали их в свою группу, к другим, напротив, питали отвращение и 
презрительно называли шкурниками или паникерами. 

Вчера, спускаясь в овраг, на дне которого лежали длинные предвечерние тени, 
отряд встретил сидящего на песчаной насыпи путника. Спал он или, может, с 
устали просто не мог двигаться, но только после окрика поднялся и, не боясь, 
прихрамывая, приблизился к бойцам. Лицо его с крупными складками на лбу, 
заросшее черной щетиной, выглядело очень старым. Одет он был в длиннополую 
шинель с петлицами, на которых тускло блестели самодельные, вырезанные из 
бронзовых пластинок шпалы, и комиссар Гребенников, взглянув на них, спросил: 

- Ну что, капитан, худы дела? 

Тот не ответил. Даже не пошевельнулся. Стоял как вкопанный, мучимый, видно, 
каким-то неизбывным горем. 

- Чего же вы молчите? Решили в этом овраге найти свою кончину? 

Пронятый до боли этими словами, капитан с минуту постоял, слегка переступая, а 
потом, вспомнив, видимо, что-то неприятное, пошел медленно и неуверенно назад, 
к поднимавшемуся из оврага осиннику. Бросившийся за ним Алексей Костров забежал 
наперед, схватил за рукав, пытаясь удержать, и строго, заглядывая в его мрачные 
глаза, спросил: 

- Куда же вы? 

Капитан не оттолкнул его, а в свою очередь взял за руку и увлек за собой. 
Разбираемые крайним нетерпением узнать, что же хочет этот странный, почти 
лишенный рассудка капитан, за ним направились бойцы отряда. По склону оврага, 
через осинник они поднялись наверх и увидели остов какой-то странной машины. 
Можно было только догадываться, что это был грузовик и на нем какие-то 
металлические, задранные над кабиной полозья. Теперь ни кабины, ни колес, ни 
самой установки - ничего не осталось, кроме разорванного на куски обгорелого 
металла. 

- "Катюши"... Мы их только опробовали под Ельней. Пришлось взорвать, чтоб не 
достались врагу... Глядите, иначе я не мог поступить, - еле переводя дыхание, 
проговорил капитан и заплакал. Он плакал навзрыд, но в его сухих, остекленевших 
глазах не было слез, и, понимая его безвыходный, исполненный трагического 
мужества шаг, комиссар сказал: 

- Ничего, успокойся. Мы видели... Мы можем подтвердить... Ты не