цо 
окаменело в презрительно-холодном выражении. Он тут же площадно обругал 
Кострова, упрекнув, почему раньше об этом разговоре не доложил. 

- Мозги вам надо бы вправить, - сверля глазами перепуганного Кострова, сказал 
Гнездилов. - Ишь до чего докатились! Общий язык нашли, и с кем - с нашим 
заклятым врагом! 

Переминаясь с ноги на ногу. Костров пытался было возразить, что это сами немцы 
затеяли и никто не собирался вступать с ними в перемирие, но полковник резко 
перебил. Он сказал, что немцы захватили больше, чем могут проглотить, и уверял, 
что оккупанты уже не соберутся наступать, что силы у них выдохлись. Наше 
положение, сказал он, прочное, и мы скоро погоним их! 

Разговор, который поначалу удручал, кончился, к радости Кострова, мирно. 
"Значит, немцы выдохлись. И мы будем ждать часа, чтобы ударить", от этой мысли 
у него поднялось настроение. Он зашагал по ржаному полю на взгорок, куда ушла 
команда с утра. Сегодня намечались стрельбы. Своими глазами доведется убедиться 
в силе по виду неуклюжих, но, говорят, очень опасных для брони ружей. 

С пригорка Костров увидел, как бойцы, разделившись по двое, лежали на окрайке 
неубранной ржи и медленно водили длинными стволами ружей - кто в ближний бугор, 
кто в куст бурьяна, а кто - и невесть зачем - в подернутое тусклой дымкой небо. 


Занятия не понравились Кострову. Собрав бронебойщиков на опушке рощи, он встал 
перед строем и хриповато кашлянул. 

- Так вот, товарищи, поглядел я на ваши занятия и подумал: точь-в-точь ленивые 
бабы так ухватами орудуют. Сунет иная в печку горшок, сама облокотится на 
загнетку, разнежится у огонька и дремлет. Улыбнувшись, Костров уже строго 
продолжал: - Не годится такое занятие! Мы учимся не горшки в печку ставить, а 
танки жечь. 

Стоявший у сосны Микола Штанько прыснул в кулак. Алексей заметил это и кивнул в 
его сторону: 

- Вон Штанько даже смех разбирает... 

- Та як же не смеяться, товарищ командир? Та хиба це можно с этой бандуры 
железную армаду сбить? Из нее тильки по горобцам палить... 

Костров усмехнулся, а ответил строго: 

- Противотанковое ружье - это гроза в руках умелого бойца. А чтоб в этом 
убедиться, давайте-ка постреляем. 

Еще вчера, выбирая место для занятий, Алексей Костров отыскал в придорожной 
канаве кусок броневой плиты в два пальца толщиной. Он подвел бойцов к тому 
месту, залег в ста метрах от приставленной к камню плиты и приготовился 
стрелять. 

- Хе-е, - ухмыльнулся Штанько. - Як кажут у нас в Криничках, с сего зароку не 
буде ни якого проку. Бьюсь про заклад, что сю железяку она тильки царапнеть! 

Костров прищурился: 

- А что вы положите в заклад? 

Недолго раздумывая, Штанько вынул из вещевого мешка кожаную, с медной бляхой 
кепку. Алексей припомнил, как Штанько этой осенью собирался демобилизоваться и 
поехать к родным в этой дорогой кепке. 

- Вот, товарищ командир, - в свою очередь сказал Штанько, - дозвольте с той 
стороны железяки притулить мий дюже гарный картуз. 

- А не жалко? 

- Ни! - махнул рукой Штанько. - Теперь до хаты далеко. И все одно не прошибете. 


Алексей Костров целился долго, как будто выбирал более подходящее место в этой 
небольшой плите. Несколько раз поднимал голову, всматривался, не раздумал ли 
Микола Штанько, и, наконец, прилип щекой к прикладу, нажал на спусковой крючок. 
Грянул сухой удар. Алексея оттолкнуло назад, но как ни в чем не бывало он встал 
и зашагал к мишени. Следом за ним поспешили товарищи. Издали на сером листе 
брони не было видно никаких пробоин, и Микола Штанько, ликуя в душе, 
воскликнул: 

- А шо я казал, шо?.. Бачите, шла пуля в ворота, а свихнула до болота. 

Он хотел отпустить еще какую-то шутку, но глянул на плиту и онемел. Бронебойная 
пуля насквозь прошила толстую броню и рвано разворотила ее на вылете. А кепка...
 Кожаная дорогая кепка с медной бля