ялась твоего командирского голоса! 

- Бабой ежели не командовать, так она может раньше тебя в генералы выскочить. 

- Вот-вот, - с видимым согласием поддакнул Бусыгин. - Только, по-моему, нельзя 
командовать. Лаской надо брать... 

- Откуда у тебя такие познания в женских делах? - удивился Костров. 

- В этом деле я нагляделся, аж мозоли на глазах, - хмыкнул Бусыгин. Хоть и 
женатым не был, а вижу, как мучаются в тоске да ревностях некоторые... Одним 
словом, ближние... 

Они вошли в землянку. Снарядная гильза чадила. Костров убавил немного фитиль и 
велел связному на минутку выйти. 

- Я тебя вот по какому поводу позвал, - сразу перейдя на деловой тон, заговорил 
Костров. - Завтра я действительно ухожу из роты. 

- Да ну? - бледнея, привстал Бусыгин и невнятно промолвил: - А я?.. Значит... и 
не увидимся больше? 

- Почему? Будем вместе. Мне велели отобрать команду. Возьму тебя, Штанько... 

- А что это за команда? - не понял Бусыгин. 

- Бронебойная. Ружья дадут нам противотанковые, - пояснил Костров и от 
удовольствия цокнул языком. - Говорят, бьют так, что танк насквозь прошивают и 
жгут, как деревяшку. Только пока никому... Ясно? - уже шепотом добавил он. 

Наказав Степану подготовить людей и подобрать имущество для передачи, Костров 
лег спать рано, потому что к утру должен прибыть новый командир и придется еще 
до рассвета передать позиции по акту. Улегшись, Костров не переставал думать: 
заботили его и разговор с Аверьяном, и неожиданно услышанные голоса немцев. 
"Как это понять? - думал он. - Старик пророчит, что доведется отходить, а немцы,
 наоборот, предлагают мириться. И это в такое время, когда столько городов и 
такая территория нами потеряны... Но разве согласимся мы идти на мир, урезывая 
себя по Днепр? Ишь, нахалы, чего захотели! Мы как-нибудь придем в себя. Мы еще 
вернемся и до Берлина вашего дойдем! - говорил сам с собой Костров. - Но почему 
же они мира запросили? Кажется, и Европа лежит у них в ногах, и в силе еще, а 
поди же - думают, как бы из войны выпутаться..." 

Мысли теснились в голове одна другой запутаннее. И в ушах у него вновь звенело 
от тишины, от напряженно-зловещего безмолвия и ожидания чего-то неизвестного. 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ 

Команда бронебойщиков, или, как сразу, еще до вступления в бои, начали ее 
величать, гроза танков, поселилась в шалашах под крайними соснами; и опушка 
леса, и дорога, сползающая сюда с пригорка, и неторная, покрытая малинником 
тропа - все было рассечено траншеями. А в глубине леса, там, где внавал лежали 
старые, поваленные ветром деревья, где кусты и низинная земля были мокрые и 
пахли прелью, - там на колесах стоял штаб дивизии, и тылы с запыленными 
повозками, на которых были навьючены мешки и обмундирование, с дымящимися 
походными кухнями, с гуртом собранного на дорогах скота. Недоеные коровы целыми 
днями неприкаянно слонялись вдоль загона и порой принимались так мычать, что 
полковник Гнездилов выбегал из крытой машины и на весь лес кричал: 

- Заткните им, бесам, глотки! Отправляйте на убой! 

Увязавшийся с тылами дивизии деревенский пастух принимался гонять их вдоль 
забора и в конце концов усмирял. 

Команду бронебойщиков всячески поощряли и, быть может, даже баловали - бойцам 
выдали новые гимнастерки, яловые сапоги, у каждого свой спальный мешок, и 
кормили, конечно, до отвала, забивая для них каждодневно по одной корове. 
Вдобавок к горячей пище они получали сухой паек - галеты, консервированное 
молоко, вяленую рыбу, затверделую, покрытую мучнистым налетом колбасу. 

Спали бронебойщики в шалашах, связанных из еловых веток, а с утра, чуть только 
розовел восход, по первому сигналу дежурного они выскакивали наружу, делали 
зарядку, которая заканчивалась легкой проминкой по внутренней лесной тропе, что 
сбегала к ручью, и затем обмывались по пояс ключевой водой. 

После завтрака бойцы становились по двое, один в затылок другому, клали на 
плечи длинностволые, с прикладами из орехового дерева ружья и, величаво 
покачиваясь, уходили на занятия. 

И так изо дня в день. 

Жизнь в спокойном лесу, далеко от передовых позиций, крепкий сон в шалашах, 
пропитанных терпким запахом рубленых еловых веток, сытная пища, занятия - все 
это как-то отдаляло беспокойные мысли о боях, о ранах, о смерти... На участке 
обороны, занимаемом полками дивизии, прочно стояло затишье, и если бы не глухие 
раскаты канонады, гремевшей где-то далеко в стороне, терялось бы всякое 
ощущение близости сражений. "Неужели и вправду хотят они перемирия по Днепру?" 
- вновь задавал себе вопрос Костров, будто все еще слыша голос немца с того 
берега. И чем больше Костров думал об этом, тем сильнее одолевали его сомнения; 
как-то, не стерпев, он решил доложить командиру дивизии. И при одном упоминании 
о перемирии, якобы предложенном немцами, полковник Гнездилов насупился, л