лся Штанько и поволок в окоп 
громадный зеленый термос. 

Но, как и прежде, было мертвенно-тихо, как будто бы все затаилось и готовилось 
к схватке или, напротив, к перемирию. 

На этом участке Днепр был неширок, изгибался коленом, поворачивая строго на юг. 
И в сумеречной тишине вдруг послышался голос с чужого, занятого немцами берега. 
Кострову подумалось, что кто-то зовет на помощь. Невольно высунулся из окопа, 
присмотрелся: на том берегу стояла группа немцев, и один, рослый, в отделанной 
серебром фуражке, махал рукой, на ломаном русском языке кричал: 

- Эй, русс, давай мириться по Днепру! 

В притихшей округе этот голос звучал совсем близко. А Кострову показалось, что 
он ослышался, и, чтобы проверить себя, даже потер захолодевшие на ветру уши. 

Наверное, та сторона ждала ответа. Но наши молчали, потрясенные тем, что 
услышали. Тогда немец в заломленной фуражке повторил: 

- Русс, давай делать мир по Днепр! 

- Чего они хотят? - каким-то странно глухим голосом спросил Костров. 

- Мира просят! - усмехнулся подошедший Степан Бусыгин и, показав кукиш в своем 
огромном кулачище, крикнул: 

- Согласны мириться! Только по Берлин! 

Какое-то время немцы молчали, будто и впрямь думали, как им ответить на столь 
дерзкое предложение русских. Только в сумерках неожиданно произвели сильный 
артиллерийский налет. Снаряды летели через реку, захлебываясь в мглистом 
тяжелом воздухе, и падали там и тут, не причиняя, однако, никакого вреда нашим 
бойцам, пережидающим обстрел в земляных укрытиях. 

Обстрел прекратился так же быстро, как и начался. 

Дотемна Костров ходил по окопам, свиделся почти с каждым бойцом, спрашивал, 
хватает ли патронов и гранат, есть ли перевязочные индивидуальные пакеты, пишут 
ли домой и получают ли письма, хотя самому Кострову, давно не получавшему от 
Натальи вестей, расспрашивать об этом было нелегко. Обойдя позиции, Костров 
позвал Бусыгина, ходившего за ним по пятам, в свою землянку. 

С реки тянуло сыростью. Шли они молча, и Бусыгин, чувствуя, что товарищ чем-то 
недоволен или рассержен, не вытерпел: 

- Чего ты сегодня не в духе? В штабе припарку дали? 

- Нет. Просто вызывали... Должность предлагают... 

- Какую? 

- Да так... - со скрытой важностью отмахнулся Костров и шел дальше. Темнота 
была плотная, но за полтора месяца, пока стояли на Днепре, Костров настолько 
привык к местности, что мог с закрытыми глазами исходить вдоль и поперек рубеж 
обороны, ни разу не споткнувшись. Затрудняли ходьбу лишь свежие воронки, и 
Алексей то и дело брал товарища за руку, говоря: 

- Осторожно... Держись за мной. 

- Нет, ты мне брось зубы заговаривать. Поди, в штаб метишь... От строя хочешь 
отбиться? - нетерпеливо допытывался Бусыгин. Но Костров промолчал, и Степан, 
фыркнув, решил поддеть его: 

- Оно, понятно, имеются... видел таких... Пока не вылез в чины, вроде ровня. И 
голоса не повысит, и на сырой землице с тобой переспит в обнимку, и чуть какая 
заваруха... Спасай, мол, дружок, вдвоем нам смертный ужас терпеть... А как дали 
ему повышение - задерет нос, напыжится, ну просто не человек, а петух с 
Аверьянова двора! 

Костров усмехнулся, приняв упрек за шутку. А Бусыгина это еще больше озлило. 

- Слушай, Алешка, - сказал он нарочито тоскующим голосом. - Признайся мне 
начистоту, почему от тебя Наталка отшатнулась? Не кажется ли тебе... 

- Брось чепуху молоть! - оборвал Костров и, преградив ему дорогу, спросил: - 
Откуда тебе знать, что отшатнулась? 

- Ну как же, в переписке не состоите давно... Ни ответа, ни привета, - 
проскрипел Бусыгин и как будто сочувственно вздохнул: Характер у тебя такой, 
что можешь без жены остаться. 

- Что ты сказал? - вытаращил глаза Костров. 

- То и говорю. Заважничал! В письмах небось только одни приказы, вот она и 
поб