олько городов 
даже вернули... А под Ельней так прижали немцев, что они едва ноги унесли. 

- Понятное дело. Но то легкий ушиб. 

Аверьян встал и, ни слова больше не говоря, ушел в сенцы. Алексей Костров, не 
решаясь уйти вот так, не попрощавшись, ждал его несколько минут. Аверьян 
вернулся, держа в руке кувалду. Потрясая ею в сторону, где, по его понятиям, 
закопался враг, Аверьян с решимостью на лице сказал: 

- Строгая будет зима. И сгинут вороги! Все, как французы, сгинут! 

Аверьян поклонился и пошел через гумно к подлеску, сиротливо и зябко притихшему 
за деревней. А Костров еще какое-то время стоял, глядя вслед крупно шагающему 
старику и дивясь его убежденности. То, что старик вынес приговор врагу, 
отвечало и настроению Кострова, который также был убежден, что рано или поздно 
фашистские войска будут изгнаны. Вместе с тем ему, Кострову, не хотелось верить,
 что опять придется отходить. 

- Нет, не может быть, не должно этого случиться. И откуда ему знать? - вслух 
сердито подумал Костров и почему-то именно в этот момент поглядел на крутояр. 
Дуб стоял величаво, ни одной веткой не шевеля под напором холодного ветра. 
Только и слышно было, как звенят на нем, пламенем вспыхивают в скупых лучах 
солнца каленые листья. 

ГЛАВА ВТОРАЯ 

Перед заходом солнца все вокруг кажется умиротворенным, немножко усталым: и 
река замедляет свой бег, не шумит, как прежде, и ветер усмиряется, и 
кипенно-белый туман с ленцой переваливается с холма на холм... 

Из деревни Алексей Костров пошел вдоль картофельного поля. Ботва лежала темными 
плетями. Под каждым кустом земля выпирала изнутри, будто и впрямь тесно было 
клубням и они просились наружу. "Жаль, не выкопали картошку. Погибла", - 
подумал Костров. 

Да разве только одно картофельное поле осталось неубранным? Вон и рожь полегла, 
осыпавшиеся зерна успели дать густые и ненужные всходы, а чуть подальше, на 
горке, звенел на ветру перестоявшийся лен. 

Костров вышел на дорогу. И всюду, куда ни обращал взгляд, виделась ему 
осиротелая, принявшая на себя нелегкое бремя земля. Огромная воронка, в которой 
может легко разместиться целый взвод, преградила ему путь. Алексей вспомнил, 
как накануне взрывом этой бомбы его тряхнуло в землянке. Дальше попадались 
воронки помельче, и раскиданная вокруг земля пахла гарью. 

Но теперь безмолвствовали ближние позиции: не слышно было ни шелеста снарядов, 
ни визга мин. Бой шел где-то правее, может, километрах в пяти, и оттуда 
доносились глухие взрывы, а здесь тихо, ни единого выстрела. И когда Костров по 
ходу сообщения вышел на берег, увидел, что и река будто застыла: течение было 
неторопливое, только у берега кружилась и вязала узлы вода. Спокойно-величавая 
в своей предвечерней красе, река как будто источала это отрадное и имеете с тем 
немного пугающее безмолвие. 

Приближаясь к позициям полка, Костров больше всего удивлялся тому, что солдаты 
обеих сторон не прятались, будто и не было никакой войны. Вон по брустверу 
окопа по-медвежьи вразвалку шагает со своими термосами Штанько. Остановился, 
подозвал к себе бойцов и прямо на позиции раздает в котелки кашу, ломти хлеба. 

"Фу, черт его надоумил!" - забеспокоился Костров, зная, что не один он видит 
своих бойцов, надо полагать, и немцы заметили их с того берега. "Но почему они 
не стреляют? Ждут, когда соберутся кучно, чтобы разом накрыть? А наши - зеваки! 
Дурачье!" 

- Кончайте! - еще издалека крикнул, пробираясь по ходу сообщения, Костров. 

Но Штанько будто не расслышал, озабоченно продолжал опорожнять термос. Костров 
еще раз сердито окликнул его сзади из окопа, и только тогда Штанько повернул к 
нему пылающее румянцем лицо. 

- Ты что, в уме, товарищ старшина? - вырвалось у Кострова. 

- А чего ты такой злющий? - усмехнулся старшина. - На-ка, отведай лучше 
гречневой каши. 

- Прекрати, они же вас накроют! 

- Пусть только посмеют, дадим ответную, - отшут