ись с тем, 
что попадалось на глаза: клевали краюху хлеба и вчерашнюю кашу из чугунка, что 
стоял на загнетке, а на теплых кирпичах печки клевали тыквенные сушеные семечки.
 

Наталья быстро навела порядок в доме, но все равно отец заметил и осерчал: 

- Обед даже не сварила. Ни к чему у тебя, Наталья, руки не лежат. 

- Некогда было, батя, - извиняющимся тоном ответила Наталья. 

- Тебе вечно некогда!.. - И велел Верочке достать из погреба квашенку и студень.
 

Верочка пошла и украдкой моргнула сестре: дескать, скройся с глаз, хватит тебе 
тревожить отца. 

Игнат ел молча, квашеное топленое молоко было тягучим, и, навертывая на ложку, 
чтобы не капать, он осторожно, над ломтиком хлеба подносил ко рту. А Наталья 
поглядывала на него из-за перегородки и, чувствуя себя как на иголках, терялась,
 мучилась вынужденным объяснением. "Пожалуй, не стоит говорить, что еду к Петру.
 Не буду огорчать. Лучше позже... Не все ли равно, когда узнает..." - подумала 
она. Улучив момент, когда отец собрался было наколоть дров для печки, Наталья 
подошла к нему, ласково положила ему на плечо руку и молвила: 

- Батя, я слышала, как ты на сходе... А у тебя же с сердцем... 

Она полагала этим разжалобить отца, а он насупился, со строгостью заметил: 

- Что сердце! Переможу. А бывать во всяких сражениях легче? Почему, думаешь, 
Алексей письма не шлет? Тоже небось смертным боем бьется?.. Мы ведь, как-никак, 
далече от беды... И негоже в такое время укрываться за всякими болезнями. - 
Сказав, Игнат вышел в сенцы, выдернул из дощатого паза топор и с маху вонзил 
его в неподатливо-жилистый пенек вяза. 

Наталья зачем-то вошла в комнату, зачем-то переставила с места на место саквояж,
 и Верочка, заметив это, спросила: 

- Куда это ты собралась? 

- Выйди, проводишь меня, - шепнула Наталья и с саквояжем в руке шагнула через 
порог. 

- Папа, я уезжаю, - остановившись за спиною отца, проговорила она. 

Игнат положил топор, медленно выпрямился, скосил усталый взгляд на дочь. 

- Далече? 

- В Воронеж мне надо... по делу... посылают за лекарствами. Да я там недолго 
пробуду... 

- Поезжай, раз по делу. Теперь люди без дела не снуют взад-вперед. 

- А может, купить чего? Бритву или мундштук? - спросила Наталья. 

- Нечего тратиться, зазря деньги сорить, - отказался отец и снова принялся 
колоть дрова. 

За околицей, на мосту, Наталья простилась с Верочкой. В последний миг, как 
звезды, блеснули глаза младшей сестренки. Не дожидаясь ответа, куда и зачем 
Наталья едет, но угадывая в этом скором отъезде что-то скрытое и тревожное, 
Верочка кинулась на плечи старшей сестре, прижалась к ее лицу нахолодавшей 
щекой. И плакала навзрыд. 

- Да будет тебе... Хватит, глупенькая!.. - Наталья с притворной строгостью 
оттолкнула сестренку. И пошла, не оглядываясь, чтобы еще больше не растревожить 
Верочку. Удалялась медленно, поникшая, жалкая, чувствуя себя совсем одинокой в 
этом печальном, таком же одиноком осеннем поле. 

Ч А С Т Ь Ч Е Т В Е Р Т А Я 

ГЛАВА ПЕРВАЯ 

Зима взялась по первопутку. С неделю дули сухие, захолодевшие на морозе ветры. 

Был шумный, грустный листопад. Отряхивал с себя тонкие, резные листья клен, 
тихо и скоро оголялись липы, червонным литьем устилали землю яблони. Один дуб 
не спешил и стоял одиноко и задумчиво. Уже морозы рядили инеем и поля и деревья,
 тянула вдоль речки обжигающая северная стужа. А дуб по-прежнему крепился и, 
когда набрасывался ветер, сердито скрипел, позванивал опаленными на холоде 
листьями, а ни одного не ронял. Его точно удивляло, как это другие деревья так 
покорно сбрасывают последние остатки одежды и у всего света на глазах 
подставляют нагие тола под колючий посвист ветра, под острые крупинки метели... 


Только и падали с него желуди с бронзовым отливом. Падали тяжело