с дробным 
стуком. Пролежат они под снегом, перетерпят лютые морозы, дождутся весеннего 
солнца и тогда сделают то, что дано им природой: раскроют семя, пустят корни в 
теплую землю, и пойдут от них молодые дубки. Будут они вот такие же, как их 
родич, - всесильные, кряжистые и стойкие. Недаром старый дуб не балует их, не 
держит вокруг себя, а смолоду дает им волю и простор, чтобы селились они в 
открытом поле, смело взбирались на крутизну берегов и курганов и росли на виду, 
в незащищенных местах, будто самой природой велено им сторожить покой своих 
хрупких, стройных сестриц и братьев. 

Уйдя корнями глубоко в землю, дуб осанисто раздался вширь и стоял выше всех на 
крутояре, не боясь ни грозовых раскатов, ни летних ураганов, налетающих 
внезапно с бешеной силой, ни свирепых морозов. Только один сук был расщеплен. 
Это произошло в начале прошлого лета, когда собрались над ним тучи и удар 
молнии пришелся прямо по его вершине. Тогда дуб вздрогнул, застонал, но 
выдержал этот страшный удар. И теперь лишь омертвелый сук не был одет багрянцем 
листьев и казался шрамом на его могучем теле. 

Дуб был живуч. 

Недаром в народе говорится: дуб крепнет на ветру... 

Деревня Березовка лежит на Смоленском тракте. Многое роднит ее с другими 
деревнями Смоленщины - такие же бревенчатые, замшелые, осевшие в землю избы, и 
одинаковая проредь заборов из жердей, и в небо сверился одним крылом колодезный 
журавель, а на окраине - кусты бузины, низинный луг с полуистлевшими пнями и 
муравьиными кочками. Если что и отличало Березовку от окрестных селений, так 
это огромный кудлатый дуб, росший на отшибе, при дороге. Кроме того, 
березовские избы гордо взбежали на пригорок да так и застыли, будто желая 
удивить округу или самим подивиться тому, что делается на белом свете. 

Любопытство это, в иные времена приносящее жителям отраду, в военное лихолетье 
обернулось против них жестоко. В первые дни, как фронт переместился и 
раскатисто грохотал по Днепру, деревню сутками подряд трясло бомбовыми и 
снарядными взрывами. Некоторые дома были начисто сметены, другие сгорели и 
напоминали о себе уцелевшими печными трубами, на которых космато чернела 
копоть; кирпичное здание правления колхоза с угла обгрызло прямым попаданием 
снаряда, и особенно досталось дубу. Видимо, полагая, что в его неопавшей листве 
прячется русский наблюдатель, немцы кидали на него мины, прошивали пулеметным 
огнем, раз даже навалились с воздуха, и упавшая рядом бомба выворотила вместе с 
землей корневище, осколки, как топором, сделали насечки на коре... Как ни 
бесновался враг, сколько металл ни бросал сюда, но жил занимавший здесь оборону 
и стойко дравшийся стрелковый полк, жила взбежавшая на пригорок деревня, жил, 
не поклоняясь никаким бурям, могучий дуб... 

Уже второй месяц войска Западного фронта стояли на Днепре. С мыслью, что рубеж 
этот надо держать и никакая сила не столкнет их, бойцы так сжились, настолько 
она была привычной и так укоренилась в каждом, что никто и не помышлял 
отходить; напротив, советские войска сами порой наносили увесистые удары, 
вынуждая неприятеля потесниться. После ельнинского контрудара, когда немецким 
войскам серьезно намяли бока и они, побросав технику, побежали сломя голову, 
наши солдаты не только улучшили свои позиции, но и готовились вновь 
схлестнуться с врагом. 

Со своей ротой неполного состава Костров занимал позиции за деревней, на 
прибрежной круче. От немецкой линии обороны ее отде