в коровы - все было, как прежде, только письма в 
первые недели войны ниоткуда не приходили. 

Село полнилось сбивчивыми, мрачными слухами. 

На артельной усадьбе, где за день перебывает больше всего людей, Митяй поневоле 
наслушается такого, что голова кругом идет. И о чем бы ни толковали - о городах,
 занятых врагом, о порушенной жизни, - Митяй, слушая, вздыхал, мрачнел. "Это 
все сына касается, Алексея, а о нем ни слуху ни духу", - думает он и не 
дождется часа, когда вернутся все лошади, чтобы поставить их на конюшню. 
Последнее время он все чаще стал наведываться к свату, сердце у него отходило в 
откровенных беседах с ним. И в душе гордился, что поимел такого дельного, 
рассудительного, шибко подкованного в премудростях политики свата. 

- Э-эх, жизня... - стонал еще на пороге, не спеша пройти в избу, Митяй. 

Игнат нацеплял на нос очки, близоруко глядел из-за стола, за которым имел 
привычку почитывать газеты, а потом вставал, сердито говорил: 

- И чего ты взялся жизнь клясть? Опять, гляжу, всякие дурные слухи пускают? Как 
у них языки не отсохнут!.. Да проходи. Картуз-то вон на гвоздик повесь... 
Самоварик взбодрим... - И он спешил в чулан, выгребал из печки горячие угольки, 
засыпал их в самоварную трубу и, возвратившись, садился на лавку, спрашивал: - 
Ну что там калякают? 

- Про войну-то? Эх, и не приведи бог! Гуторят, будто наши доблестные генералы в 
штаны наклали, сдают города без бою... 

- Ну-ну, - усмехался в усы Игнат, который имел привычку не возражать сразу, 
если заходила речь о делах важных. Сейчас он даже отвернулся, скосил глаза в 
угол, сердито пошевеливая бровями. 

- Ходят слухи, на Москву германец ударился, - продолжал Митяй. Налеты чинит... 
Да никак в толк не возьму, куда же сила подевалась, войска-то наши?.. И Алексей 
вестей не шлет... запропал... - трудно выговорил Митяй, в который уж раз за 
день сокрушаясь о сыне. Он внушал себе, что с Алексеем никакой беды не 
стряслось, однако и успокоение не приходило - будто лежала на сердце каменная 
плита, сдавливала грудь, мешала связно говорить и дышать. Порой он даже злился, 
что сын, может, по своей халатности не дает о себе вестей - и это в такое-то 
крутое время. 

- Нет, неспроста это. Чует мое сердце, - вновь заговорил, точно боясь остаться 
наедине со своими думами, Митяй, - лежит, наверное, мой сын пораненный и помощи 
просит... 

Игнат уставился на него колючими глазами: 

- Ты вот что, Костров, хоть и родней приходишься, а не жалко поругать тебя. 

- Шпыняй, ежели по делу... 

- Выкинь ты из башки эти страхи. 

- Какие страхи? - привстав, спросил Митяй. 

- Задурили тебе голову всякими бабьими слухами, а ты за чистую монету принял... 
"Генералы бегут, Москва пала..." - кривя лицо, передразнил Игнат и всплеснул 
руками. - Крышка, значит? Конец белу свету... 

- И-и, дорогой сваток, да что мне... - терялся в ответах Митяй. Какая охота 
беду накликать? А все же муторно на душе. А как в самом деле примется разорять 
нас... 

- Немец на это горазд, потому и войной пошел, простору захотел, - с видимым 
согласием продолжал Игнат. - Простору у нас много, да только скажу тебе, на 
просторе и заблудиться недолго, потом назад путей не найдет... 

- И так гуторят, будто война супротив него может обернуться... Митяй напряженно 
сощурил глаза. - А позволь узнать, до кой поры ждать этого часа? 

Слова эти озадачили Игната. Он и сам в душе не чаял дождаться того времени, 
когда наши войска наконец остановят врага и погонят его назад. Но всякий раз, 
когда принимался читать скупые, невнятные сводки с фронта, чувствовал, что 
желанное это время отодвигается все дальше, и по-прежнему владеют сердцем 
сомнения и тревоги. Он лишь смутно представлял себе потерянные территории и 
размеры всех бедствий. И, чтобы не бередить душу свата, Игнат уклончиво 
ответил: 

- Ежели бы я в верхах сидел, государственными делами управлял, то, понятно, 
доложил бы честь-честью. А так - кто ж его знает... 

- Нет, сват, ты мне зубы не заговаривай, - настаивал Митяй. - Ответь прямо, 
какой оборот война поимела? 

- В сводках пишут, отходят наши... Города теряем... Война, похоже, затянется, - 
рассудил Игнат. 

- То-то и оно... - сокрушенно покачал головой Митяй и умолк. Думал о сыне, о 
потерянных городах и никак не мог доискаться причины, почему же наши отходят, 
оставляют на поругание землю, беззащитных людей, - неужто немец так силен, что 
нельзя его обуздать? А может, виноваты наши армейцы, бегут без оглядки, не 
причиняя урона врагу, - ведь у страха глаза велики! Думая так, Митяй краснел, 
весь наливался еле сдерживаемой обидой. Словно на что-то решаясь, он