большие 
запасы никеля. Что же касается Ленинграда, то я сровняю этот город с землей, 
чтобы затем отдать его финнам. 

Заговорили опять о партизанах, об усмирении бунтующего населения оккупированных 
районов. Гитлер встал и разъяснил: 

- Гигантское пространство должно быть как можно скорее замирено. Этого можно 
достигнуть путем расстрела каждого, кто бросит хотя бы косой взгляд на немца. 

- Мой фюрер, - похвалился Кейтель, - я уже отдал приказ за каждого немца 
убивать 5 - 10 русских. 

- Чушь! - воскликнул Гитлер. - За каждого немца убивать 50 - 100 человек! 

Когда все было оговорено и решено, Розенберг обратился к Гитлеру, сказав, что 
его очень тревожит один вопрос. 

Гитлер насторожился, отодвинув тарелку с балканским перцем. 

- Русские территории бескрайни. Сможем ли мы освоить их, мой фюрер? Одних этих 
средств вряд ли достаточно. Половинчатые меры никогда не приносили победу 
нашему оружию. 

- А что вы предлагаете? 

- Я предлагаю, мой фюрер, оборудовать фабрики, чтобы сжигать этих русских, 
ведущих скотский образ жизни, иначе в удобный момент они нас проглотят. 

Гитлер пощипал усы, прошелся по комнате и, остановившись, сказал, ни на кого не 
глядя: 

- Жестокость и еще раз жестокость! Только так мы сможем покорить Россию. 

Вошла Ева Браун в легком платье с обнаженными плечами. Окинув зал томным 
взглядом, она отыскала глазами стоявшего в углу Адольфа, заметила на его лице 
нервное возбуждение и, не говоря ни слова, дала понять всем, что пора 
расходиться. 

Через две-три минуты комната опустела. 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ 

Над выгоном проплыла тень коршуна. Бурый, с волнистыми пестринами на груди, он 
склонил голову, лег на крыло и парил, выслеживая добычу. Он был слишком сильный 
и брал добычу всегда с лету, не опасаясь разбиться грудью оземь, если в 
мгновение удара жертва увернется. Его боялись многие. В акации и сирень мелко, 
как горох, посыпались воробьи и притихли, зная, что там, в гуще кустов, им не 
страшно. С дороги, все в пыли, кинулись к избам, попрятались в подворотнях куры.
.. 

Не всякая птица, завидев хищника, спешила уйти от опасности. На середине двора 
петух вдруг принял такую отчаянную позу, будто собирался вступить в схватку с 
недругом. Он застыл на месте с упруго растопыренными крыльями, задевая большим 
пером о землю, и выжидающе, одним немигающим глазом прицелился на коршуна. 
"Ну-ка, налетай - померяемся силами!" - как бы говорил его упорный взгляд. И 
коршун, эта когтистая, злая птица, не посмел ввязаться в драку, только 
опустился ниже, круто поворачивая срезанной по лбу головою. Ему не взять этого 
острошпорого, крупного и гордого в своей красе противника - какая досада! 
Отвалив наконец в сторону, коршун убрался на огороды и уже, взмахивая крыльями, 
совсем было исчез среди высоких подсолнухов и межевых акаций, а немного погодя 
опять появился над выгоном. Теперь его большая, круто изогнутая тень скользила 
по земле; прямым свободным полетом уходил коршун, забираясь ввысь, в поднебесье.
 И там, в белом небе, стаялись грачи - они не то учили молодняк, не то устроили 
уже прощальные пляски перед осенним отлетом. 

Вот где легкая, сытая пожива! И, не задумываясь, коршун вклинился в потешный, 
танцующий под самыми облаками птичий хоровод. На какой-то миг грачи рассыпались,
 словно уступая ему дорогу, но скоро увидели, что гость несвойский, с недобрыми 
замашками, кинулись на коршуна всей стаей, закружили его и, не выпуская, начали 
теснить вверх. 

Коршун любил порой забраться в подоблачную высоту, но теперь ему было страшно: 
отовсюду его клевали, точно готовые раздергать по перышку, яростные в своем 
гневе грачи. И он, будто понимая, что высота для него сейчас гибельна, начал 
уклоняться и еще долго принимал на себя удары, пока не вырвался из стаи и не 
свалился камнем на землю. 

Упав, коршун распластал крылья, мелко и часто дышал, в ужасе поглядывая 
кругляшками желтых глаз на небо. 

Там по-прежнему гуляли стаей грачи. Они забрались под самое солнце и кружили, 
то вдруг принимались кувыркаться, то сходились и взмывали один за другим, и 
парили, точно подвешенные в облаках. А потом, с быстротой молнии, шумно 
кидались вниз до земли, и в неподвижный, млеющий от жары воздух врывался 
прохладный ветер... 

Ивановка жила день ото дня тревожнее. Правда, как и раньше, по звону щербатого 
колокола, подвешенного на столбе у амбара, люди спешили поутру на работу, в 
нетронутой тишине поля дозревали хлеба, пахло яблоками и укропом, а на заходе 
солнца мычали бредущие с выпас