и немец с воздуха пристрелил... 

- Жалкую по детям. В оккупации остались, - вторил ему сосед в телогрейке. - 
Потому и в армию подался, чтоб дойти до них скорое, добавил он, скупо 
улыбнувшись одними губами. 

"У всех на душе муторно, одно горе", - подумал Костров и машинально громко 
произнес: 

- Следующий! 

В это время вибрирующий, будто бултыхающийся в воздухе снаряд просвистел еще 
ниже. Многие пригнулись, некоторые, не выдержав, упали. 

- Кланяться каждому снаряду не положено, - спокойно заметил Костров. 

- Снаряд не выбирает, кто умный... - едко вставил белобрысый. Шлепнет - и 
костей не соберешь. 

Костров взглянул на него усмешливо. 

- Когда над головой свистит, прятать ее незачем, потому как опасность уже 
миновала. Это закон. 

И многие невольно поглядели в ту сторону, куда полетел снаряд; действительно, 
упал он далеко позади линии обороны, и все были удивлены такому простому и 
радостному открытию Кострова. 

По тому, как немцы вели методический обстрел, чувствовалось: скоро перейдут в 
атаку. И Костров повел роту на позицию. 

- А вы, позвольте знать, откуда родом, товарищ ротный? - подступив к нему и 
стараясь идти в ногу, спросил Гостев. 

- Воронежский, - ответил Костров. - На гражданке работал электросварщиком 
верхних конструкций... 

Белобрысый с радостным удивлением взглянул на него сбоку. 

- Земляки, значит... - И добавил озорно: - Орел - Воронеж - хрен догонишь! 

На рубеж обороны, пролегавший по обратным скатам высоты, обращенным в сторону 
неприятеля, выдвигались поодиночке - ползком, короткими перебежками. Попадая в 
траншею, каждый с облегчением переводил дыхание, чувствовал себя спокойнее - 
все-таки земля укроет - и получал винтовку, патроны, гранаты. 

С новичками занялся помогавший во всем ротному Степан Бусыгин. Одних, умевших 
обращаться с оружием, сразу отсылал в оборону, других, которые неуверенно 
держали в руках винтовку, на ходу учил, как целиться или срывать чеку в момент 
броска "лимонки". 

Каждого заставлял надеть каску - они валялись на земле, помятые, исклеванные 
пулями и осколками. Каски выставили и на брустверах: пусть противник думает, 
как много тут русских. Мертвые, чьи каски были выставлены, помогали бороться 
живым... 

Пока Бусыгин возился с новичками. Костров из окопа наблюдал за ближней опушкой 
леса. Вот он обернулся и крикнул: 

- Приготовиться к бою! 

Все разошлись по траншее, заняв свои места, а новички жались поближе к Кострову 
и Бусыгину, веря и не веря, что начинается бой. 

На опушку леса, до которой было рукой подать, неуклюже выползали танки. 

- В случае чего... танки пропустить... По пехоте вести отсечный огонь, - 
предупредил Костров. 

Он поглядел вдоль траншеи: красноармейцы притихли в напряженном ожидании. 
Сквозь ползучий гул моторов Костров скорее почувствовал, нежели уловил слухом, 
как сбоку от него, в траншее, что-то дребезжит. Этот скулящий звук раздражал. 
Подумалось, звенит некстати кем-то повешенный на стенку котелок. Костров 
обернулся и заметил, что трясется, дробно стучит о камень каска на голове 
солдата. Молоденький, с острыми плечами Петрусь Одинец, ежась и кусая 
побелевшие губы, силился унять эту дрожь и никак не мог взять себя в руки. 

- Эк, дружок, как тебя колотит, - не удержался от смеха Костров. Почем дрожжи? 

Боец, не смея встретиться взглядом с ротным, начал раскладывать патроны, 
пересчитывая их один раз, второй... Утопив несколько патронов в магазине 
винтовки, он дернул затвором и уставился в поле серьезными, немигающими глазами.
 

- Идут, товарищ командир, - трудно выговорил он побелевшими губами. 

- Не пройдут! - ободряюще крикнул ему Костров и посмотрел на часы: стрелки 
показывали 18.30. 

На этот раз немецкие танкисты, видимо, боясь разделить участь догоравших у 
подножия высоты машин, повели стрельбу раньше, чем достигли рубежа атаки. Пушки 
с кратким надсадным звоном метали снаряд за снарядом. Они рвали землю, в 
которой закопались люди. Ухнувший вблизи снаряд заставил Петруся Одинца и 
Костро