нул на потертый, 
ставший мутно-блеклым циферблат. - Еще три часа... А если... если придется 
невмоготу... надо будет умереть. 

Они примолкли и стояли неподвижно; взгляд Кострова был до предела напряженным. 
Он силился не шевелить губами, даже не моргать. Как сквозь даль времени, 
разделившую их с этого мгновения, майор долго и пристально смотрел на Кострова, 
стараясь запомнить и унести мысленно с собой и его лицо, обветренное, с белесым 
пушком на щеках, и широковатые, налитые мягкостью, совсем еще недолюбленные 
губы, и глубокую складку меж бровей. 

- Что же вы молчите, Алексей?.. - с напряжением в голосе и почему-то вдруг 
сердясь, спросил Набоков и, сняв очки, начал дуть на стекла. 

- Ясно, товарищ майор! - кратко и громко выдохнул из себя Костров и отвел 
взгляд. Голос его был до странности низким, глухим, когда он попросил: - Не 
забудьте... домой отписать. Моей... - И он протянул майору вынутую из грудного 
кармана красноармейскую книжку, ставшую теперь ему ненужной. 

Они снова помолчали. 

- Будете по моим выверять время, - сказал Набоков, снял со своей руки старые 
часы и застегнул их на руке Кострова. Алексей почувствовал, что металл часов 
теплый, почти горячий. 

Опять наступило молчание, но какое же оно было мучительное и тягостное! Так и 
не промолвив больше ни слова, они разошлись. Уходил майор сутулясь, опустив 
голову. Плечи его вздрагивали. Алексей глядел на него напряженно, до рези в 
глазах. Казалось, обернись в этот момент командир полка, и Костров не сдержался 
бы, зарыдал. Но майор не оглянулся... 

Костров, прежде чем идти к солдатам, долго стоял, что-то обдумывая. 

Под его началом были не только остатки роты, но и вон те маршевики, что кучно 
сбились, как напуганные зверьки, в лощине и ждали своей участи. Что им сказать? 
Какими словами передать то, что приказал ему командир полка? "Если придется 
невмоготу, надо будет умереть...", - повторил он, хмурясь, слова майора. 

Участок обороны отвели на пологой высотке; правый фланг примыкал к дороге, 
левый - опускался в овраг, из которого тянуло гнилью застойной воды. И хотя 
танки не могли пройти через овраг, опасность не уменьшалась. 

Трехлинейные винтовки, "максим" на разлапистом станке и два ручных пулемета 
против бронированного, оснащенного автоматами врага... Костров зажал подбородок 
в кулаке. Тяжело. А надо что-то говорить - и одну правду. Только правду. 
Особенно в минуты, когда человеку придется отдать последнее, что есть у него... 
И нет худшего зла, чем погубить обманутого. 

Об этом думал Алексей Костров, идя к бойцам. Завидев его, они недружно 
поднялись. 

- Бойцы, - сказал Костров. - Я ваш командир и буду до конца с вами... - Он 
помедлил, словно проверяя, какое впечатление произведут эти слова. Один, с 
разметавшимися по лбу светло-рыжими волосами, загадочно усмехнулся. Другой, 
совсем еще молоденький, с конопушками на облупившемся носу, в шинели, которая 
каляно топорщилась на его худенькой фигуре, вздрогнул, третий, в ватной 
телогрейке, испачканной на локтях мазутом, подморгнул Кострову, как бы говоря, 
что вместе не пропадем; остальные не выразили ни сочувствия, ни понимания, 
приняв слова сержанта как должное. "А может, не верят и за командира меня не 
признают", - уязвленно подумал Костров и шагнул ближе к бойцам, чтобы сказать 
то главное, ради чего они здесь остались. 

- Мы должны удержать вот этот рубеж. - Он показал на ржаное поле, которое 
спускалось по косогору в лощину. - Нас мало, а у фашистов, сами знаете, большие 
силы - и танки, и минометы, их авиация господствует в воздухе... 

Бойцы молчали. 

- Нам приказано продержаться три часа, и если придется... - Последние слова 
Кострова оборвал свист пролетевшего снаряда. Некоторые пригнулись. 

Костров посмотрел на часы. И чтобы узнать поближе, с ком ему придется быть рука 
об руку в этом трудном бою, он подходил к каждому, пристально заглядывал в 
глаза, будто пытаясь приоткрыть самую душу, и новички, не ожидая от него 
никаких вопросов, тоже чувствуя, что время поджимает, торопливо докладывали. 

- Рядовой Гостев, - представился белобрысый, глядя на командира доверчиво и 
дерзко. 

- Петрусь Одинец, с Гомельщины, - отвечал молоденький паренек и, побледнев, 
отчего резче проступили, как просо, крупинки веснушек на лице, тихо молвил: - 
Матку схоронил, была в огороде