ы тот оставил их наедине. Довольный столь радушной 
их встречей, Аксенов сгреб документы и удалился, неслышно и плотно закрыв дверь.
 

- Как вы тут устроились? - спросил генерал. 

- Как видите... 

- Э-э, брат, положение... - процедил Ломов, сокрушенно качая головой. - Как 
говорят, дальше ехать некуда. Минск горит. Тонны бомб принял на себя... На 
дорогах - беженцы, ты это и своими глазами видишь, в какую беду попало 
население. Думаю, важнее тебе знать о фронте... - Ломов помолчал. - 
Разрозненные соединения на своих плечах выносят тяжесть борьбы, как вот твоя 
дивизия... 

Услышав столь лестный отзыв, Гнездилов вначале даже не поверил: шутит или 
всерьез? Перехватив недоуменный взгляд Гнездилова, генерал повторил: 

- Да-да, как твоя дивизия! 

Николай Федотович, испытывая волнение, не сводил глаз с генерала, радуясь 
встрече и одновременно сочувствуя ему. Ломов был все тот же: неспокойный, 
подвижный, только сильно сдал внешне - похудел. Лицо его, некогда розоватое, 
побледнело, стало маленьким, и во взгляде, в прищуре темных глаз скрывалось 
нечто такое, что другим было неизвестно. 

- Командующий у нас новый, - сообщил Ломов. - Ставкой прислан. С Дальнего 
Востока, Отдельной приморской армией командовал. Генерал Еременко, дотошный 
такой, на месте не сидит. Голосом, правда, не удался в командующего, - 
усмехнулся Ломов. - Ведь прежде всего для командира важно что иметь? Голос. 
Властный, громоподобный голос! А у него, у нашего командующего, голосок 
какой-то... соловьиный, что ли, вернее - женственный очень, хотя сам он 
страстный приверженец сильного, властного голоса. 

- А куда же девался Павлов? 

- Э-э, брат, с ним история, - продолжал Ломов с необычной для него 
откровенностью. - Ведь нам, ветеранам, Павлов в ученики годится, а смотри как 
взлетел: генерал армии, командующий фронтом! Такое не каждому дано. А все с 
Испании началось, проявил себя там на баррикадах и всплыл, как на дрожжах... А 
положа руку на сердце не по нему шапка! Он ведь танкист и, наверное, сейчас бы 
исправно водил танковую дивизию. А теперь... крышка! 

- То есть как - крышка? - пораженный, привстал Гнездилов. 

Оглядываясь на окна, Ломов вкрадчивым голосом сообщил: 

- Арестовали его. На командном пункте - и прямым этапом в Москву. Говорят, в 
Бутырке сидит, ждет своего часу... 

Гнездилов молча передернул плечами. 

Они вышли на веранду. Под тягостным впечатлением настроение у Гнездилова было 
какое-то двойственное. Он чувствовал, что не в духе и генерал. Надо было чем-то 
занять его. Как раз в это время он увидел возле забора бойца, на котором были 
навьючены скатка шинели, противогаз, лопата в чехле, набитый до отказа ранец, 
винтовка, котелок, две гранаты, патронташ... 

- Это Бусыгин, - на ухо шепнул комдиву майор Аксенов. 

- А-а, весьма кстати, - оживился Гнездилов и повел генерала к забору, говоря: - 
Прошу познакомиться, это - наш герой! Штыком владеет, как ложкой. В первом же 
бою знатно отличился: группу немцев на тот свет отправил. 

- Как же ты их колол? - спросил генерал. 

- А как придется, - нисколько не смущаясь, пробасил Бусыгин. - Ежели грудь 
подставит, то и в грудь... Только опосля штык выдергивать маленько трудновато. 
Способнее колоть в спину али пониже... Ну в эту самую... слегка покраснев, 
замялся Бусыгин. 

- Что же в это время немец - сопротивляется? 

- Он бы, конечно, готов вдарить. Озирнется, норовит аж зубами вцепиться, а его 
подденешь, как сноп, и через себя. 

- Вон как! - удивился генерал, рассматривая высокую фигуру солдата, и кивнул на 
его огромные кирзовые сапоги. - Какой же размер носишь? 

- Сапоги-то? Эти сорок четвертого номера, да чувствительно жмут! 

- Значит, прямо через себя кидаешь? 

- А чего с ними чикаться? Детей не крестить и на одной улице не жить. Норовишь 
так вдарить, чтоб и по пикнул! Намедни, правда, одного не доканал. Чудно даже 
вышло. Прижучил его у дороги. Он нырь в водосточную тубу, гляжу - штаны сымает. 
Вот, думаю, по нужде собрался. Ждать-пождать, а он не вылазит. И таким, 
извиняюсь... духом из трубы понесло, что хоть нос затыкай! Пришлось 
отстраниться. 

Окруженный командирами, Бусыгин рассказывал под громкий хохот. Он