хает. Костров и его товарищи бегут назад, в цепь. Но почему все лежат, 
ведь стрельба ослабла? Разве что случилось? Алексей спрашивает у солдат, но они 
знают не больше, чем он. К нему подбегает командир полка, плотный, с огромным 
биноклем на груди, - его легко узнать. 

- Что с Гребенниковым? Где комиссар? - лихорадочно спрашивает он. 

- С нами был. Все время, - разводит руками Костров, а сам чувствует, как по 
телу побежали мурашки. 

- Где, когда он шел с вами? - переспрашивает майор Набоков. 

Костров припоминает, что минуты за две, как залегла под огнем цепь, он видел 
комиссара рядом. Тогда же взорвался снаряд и послышались стоны раненого... 
Вместе с майором Костров и Бусыгин возвращаются на то место. Навстречу 
попадаются две девушки-санитарки: они волокут кого-то по земле на носилках. 

Комиссар? Да, это он. Не стонет. Лежит безжизненный, плотью свисает с носилок 
рука. 

- Иван Мартынович, родной... Да как же это? - встревожился Набоков. 

Гребенников не отвечает. С рыданием в голосе девушка поясняет, что у него 
ранение в голову. Тут же наскоро делают перевязку. В бреду он просит воды. 
Набоков снимает с ремня свою флягу и подносит ко рту комиссара: раза два 
глотнул, опамятовался. Забеспокоились глаза его, шевельнулись губы не осилил 
сказать. Но его поняли, как будто он приказал им: "В атаку, братцы! В атаку!" 

Четверо - две санитарки и Бусыгин с одним раненым бойцом - становятся по углам 
носилок, бережно поднимают комиссара. На ощупь, осторожно идут нога в ногу. 

Над полем слышится раскатистый голос командира полка: 

- На прорыв! Вперед! 

Деревню захлестнул сплошной огонь. При отблесках света видно, как с земли 
поднялись изнуренные боями, но не павшие духом красноармейцы и устремились 
вперед. Они рванулись легко и броско, как будто там, позади себя, навсегда 
оставили рубеж мучительно гнетущего отступления. 

Медленно, боясь причинить боль комиссару, выносили его четверо из зоны обстрела.
 Над головами прошипела мина и упала с большим перелетом. Вторая мина с треском 
лопается ближе... Свистя, падают вокруг осколки. Кого-то задело в руку, но он, 
стиснув зубы, молча превозмогает боль. Строго, почти не шевелясь, плывут 
носилки; их оберегают четверо, вся рота... 

Полк отходит, чтобы занять новые рубежи. 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ 

Дни, недели перекипали в сумятливых боях и походах. Полки дивизии Гнездилова 
отступали бездорожьем - по лесным вырубкам, через поля, пахнущие жженым зерном, 
под частыми налетами вражеских самолетов; порой за какую-нибудь высотку или 
безымянную речку разгорались внезапные и отчаянные схватки, но достаточно было 
немецким подвижным войскам совершить обход, как линия обороны ломалась, боевые 
порядки свертывались, и красноармейцы скрепя сердце отходили, целыми сутками не 
ведая ни сна, ни передышки. 

В одну из июльских ночей штаб дивизии отмахал на восток километров сорок и 
остановился на окраине опустевшего села. На всякий случай полковник Гнездилов 
приказал размещаться подальше от хат, от ершистого пригуменного ельника, а 
оперативной группе штаба занять здание школы, что стояла на отшибе. Под окнами 
школы цвели астры, среди утомленных яблонь белела гипсовая фигура девочки с 
приветливо поднятой рукой. "Одна тут осталась, сиротка каменная", - подумал 
Гнездилов, и ему почему-то захотелось погладить одиноко и печально притихшее в 
кустах изваяние. Шагнул через газон, как вдруг из-под ног выпрыгнул белый 
кролик. На миг позабыв о скульптуре девочки, Гнездилов уставился на кролика: 
отбежав в сторону, тот мирно щипал траву возле цветов. Потом, видимо заслышав 
урчание подъехавшей машины, кролик навострил розовые уши и метнулся под 
каменный фундамент. 

"Долго не проживешь, голубчик. Придут немцы и слопают за милую душу", - 
усмехнулся Гнездилов, но, точно от булавочного укола, вздрогнул при этой 
навязчиво возникшей мысли. - Придут немцы... Доколь же, черт возьми, будем 
отходить? Хвати