ка бойцов-наблюдателей: "Во-оздух!" - и тогда все 
бросаются в укрытия, опасливо ждут, не кинет ли бомбу немецкий самолет. И когда 
унылый гул высоко проплывающего самолета удаляется, штабисты вылезают из узких 
щелей, отряхивают гимнастерки и, поскрипывая ремнями, спешат по своим делам. 
Это повторяется сызнова, стоит только заслышать однотонно-заунывный звук чужого 
самолета. 

Навязчивое, не дающее ни минуты покоя ожидание бомбежки гнетет и полковника 
Гнездилова. Заслышав характерный гул немецкого самолета, Гнездилов и сам готов 
сорваться и бежать в укрытие, но с трудом удерживает себя, не хочет выказать 
свою слабость. Он сидит над картой под старой, утомительно поскрипывающей 
сосной и хмуро смотрит на позиции вражеских войск. 

Поначалу, когда бой на участке дальнего полка развертывался удачливо, Гнездилов 
воспрянул духом, уверился, что немцам крепко дадут по зубам, они откатятся 
назад - и провокации конец. "Мы их проучим. Мы им покажем, как совать свой нос 
в чужой огород!" 

На время Гнездилов даже позабыл о догорающих палатках лагеря, о том, что город 
подвергся нещадной, опустошительной бомбежке. С часу на час ждал момента, когда 
поступит из округа приказ, чтобы свертывать дивизию в колонны и безостановочным 
походом гнать немцев до границы, а потом, переступив рубежные столбы, доконать 
врага на его территории. Поглаживая пухлые, короткие пальцы, Гнездилов смотрел 
на карту, где уже наметил вероятные пути движения колонн, время прохождения их 
через населенные пункты; вызывало досаду лишь одно - общая обстановка на фронте 
была ему неведома, а сообщений или каких-либо указаний из округа не поступало. 
Телеграфная и телефонная связь с Минском была нарушена. Полковник Гноздилов 
выходил из себя, требуя, чтобы радисты искали связь, ловили позывные, и все же 
округ упорно молчал. 

- Что они там себе думают? Как сквозь землю провалились! - гневался полковник. 

Неотлучно находившийся при ном начальник штаба майор Аксенов, лет тридцати пяти,
 но уже тучнеющий, ответил нараспев: 

- Боевые действия, Николай Федотович. Война... Начальству, возможно, и не до 
нас. 

- Как это но до нас? - вопрошал Гнездилов раздосадованно. - Мы на своем горбу 
войну тянем, а им, по-твоему, нет до нас дела? 

- Не в том смысле, что нет в нас нужды, - поправился Аксенов. - Нужда есть. Но..
. - развел он руками. - Война, надо полагать, захватила огромные масштабы, а 
наши беды, что песчинка... 

- Ну, довольно! - оборвал Гнездилов. - Что значит песчинка? Мы тут собственной 
жизнью рискуем. Мне чтоб немедленно, кровь из носа, а связались со штабом 
округа. 

- Кого посылать? Пеших посыльных? На них далеко не уедешь... 

- Теперь поздно об этом... - чувствуя в словах начальника штаба упрек, 
проговорил Гнездилов. - Бронемашину пошлите. Что? В разгоне? Тогда сажайте 
начальника разведки на коня, и пусть дует очертя голову. Понятно? 

Аксенов кивнул, но сам не пошел к начальнику разведки, который жил в нескольких 
шагах от штаба, в крайней землянке, а поманил к себе пальцем дежурного по штабу 
и велел позвать капитана Климова. Ни в движениях, ни в тоне голоса Аксенова не 
проскальзывало беспокойства или волнения. Он постоянно оставался самим собой, 
видимо, от природы был таким каменно-спокойным, невозмутимым, что граничило в 
нем почти с равнодушием. 

"Такого ничем не проймешь", - недовольно подумал полковник Гнездилов. Впрочем, 
аккуратность и страсть к документации нравились ему в начальнике штаба. 

Не будь полковник занят по горло, метнулся бы сам в Минск, чтобы разузнать 
обстановку на фронте. Вообще, неведение, в котором находился полковник, 
угнетающе действовало на него. Порывался он перенести свой командный пункт 
поближе к позициям дальнего полка, и удерживало только одно: не хотел 
отрываться от двух остальных полков, которые были собраны в ударный кулак и, по 
его мысли, должны были в удобный момент обрушиться на врага как снег на голову 
и решить победно операцию. 

В полдень пришло донесение от Набокова. Доставил его нарочный - весь в п