часток обороны, указал места для огневых точек; бойцы 
начали поближе к лесу рыть углубления в воронках, связывать гранаты. Морока 
была со станковым пулеметом. Костров понимал, что если вражьи танки прорвутся, 
то следом пойдет пехота. Поэтому пулемет он решил поставить вон у того 
камня-валуна. Это был огромный, морщинистый, будто иссеченный топором, камень; 
от времени и тяжести он так осел, что, кажется, наполовину врос в землю. "Если 
начнут утюжить танки, можно и пулемет спасти и самим укрыться", - смекнул 
Алексей. 

В суете подготовки Костров не заметил, как танки подошли совсем близко. 
Явственно слышалась их стрельба. Немцы, видимо, намеревались краем леса 
обогнуть болото, чтобы овладеть единственной в здешних местах дорогой. 

Танки вели огонь с коротких остановок и на ходу, по тявканье их орудий 
перебивалось и все сильнее глушилось ударами наших пушек. Это полковая 
артиллерия, до поры до времени молчавшая, внезапно обрушила на них свой огонь. 
Снаряды немецких танков порой долетали до позиций роты, а из-за болота немцы 
опять начали кидать мины. И все же в эти минуты Костров почувствовал себя в 
безопасности. Он попросил у Бусыгина закурить и, перехватив с его губ 
обмусоленную, изжеванную самокрутку, нервно затянулся дымом и отбросил ее. 

Полковая артиллерия усиливала стрельбу, и вражеские тапки, напоровшись на стену 
разрывов, начали неохотно пятиться к кустарнику. Один танк подпрыгнул, точно 
ему отдавили гусеницы, начал крутить башней с намалеванными на ней белыми 
крестами, и почти следом за ним второй, объятый пламенем и дымом, заметался по 
кустам, норовя, видимо, ветками сбить огонь. 

- Горит! Танк горит! - крикнул Костров. 

А Бусыгин до того разъярился, что схватил связку гранат и хотел бежать танкам 
наперехват. Костров поймал его за рукав: 

- Это знаешь чем пахнет?.. 

- Как так? Да я их, едрена мать!.. - свирепо крикнул Бусыгин. 

- Не ворчи! Без приказа не имеем права оставлять рубеж... Врылись, и стой, как 
столб, пока не свалят или свои не передвинут. Понял? 

- Но я же не назад... Супротив танков... 

- Перестань храбриться, - перебил Костров. - Будет общий сигнал атаки, вот 
тогда жми на все педали! 

Бой гремел допоздна. И когда темнота укрыла землю, все равно над полем было 
светло, как днем, от ракет, от взрывов. Горели танки, и местами бушующее пламя 
с них перекинулось на деревья. Гул уцелевших танков замирал где-то за болотом. 
Костров понял, что до утра им не придется больше вступать в бой, и велел 
старшине идти за горячей пищей и чаем. 

Затемно в расположение роты опять пришел полковой комиссар Гребенников. Усталый,
 серый от пыли, он прилег на землю возле камня-валуна и долго молчал. 

- А здорово наша артиллерия их умыла! - с намерением вызвать комиссара на 
разговор сказал Костров. Он выжидающе смотрел на Ивана Мартыновича. Левой, 
испачканной рукой Гребенников медленно провел по лицу, потер лоб, точно 
стараясь разгладить на нем морщинки, и наконец проговорил: 

- Умыть-то умыли... Но придется отходить... 

- Как? Почему отходить? - удивился Костров. 

- Да придется... Такова война. - Лицо полкового комиссара исказилось в недоброй 
усмешке. 

Сгустилась темнота. Стрельбы почти не было слышно. Только нет-нет да и взлетали 
над болотом ракеты. Зонтики блеклого огня долго висели и мерцали в небе. 
Костров смотрел на них безразличными глазами, а сам пытался понять, почему же 
они должны отходить. Разве затем защищали рубеж, чтоб потом без единого 
выстрела уступить его врагу? И если уйти, то удастся ли скоро сюда вернуться?.. 


ГЛАВА СЕДЬМАЯ 

Невдалеке от лагеря, где чадно догорали подожженные с воздуха брезентовые 
палатки и плетневые стенки землянок, на лесной поруби разместился штаб дивизии. 
Все тут, как бывало и во время недавних учений: раскладные столики, тускло 
поблескивающая одним выпученным глазом, невесть зачем поставленная стереотруба, 
регулировщики с красными флажками при въезде, в низине у ручья дымится кухня, 
повара разделывают на пне бараньи туши... 

Печет солнце, изнемогает в томлении лес. Только время от времени стойкое 
безмолвие нарушает перекли