вода. Ни прилечь, ни размять затекшие ноги; сиди и 
карауль дорогу, выползающую серым обрубком из туманной непрогляди. 

- Что-то у меня предчувствие неважнецкое, - говорит Бусыгин. 

- А что такое? - спрашивает Костров. 

Но Бусыгин не отвечает. Он прислушивается: позади линии обороны, в лесу, 
начинает куковать кукушка. Голос ее будоражит холодную рассветную тишь. 

- Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить? - невольно поддавшись искушению 
детства, шепчет Бусыгин и начинает считать. 

Алексей дергает его за рукав, смеется: 

- Многовато она тебе посулила. 

- Типун тебе на язык! - беззлобно обрывает Бусыгин. - Но мне все равно - 
умирать, так с музыкой... А вот в твоем положении, Алеша, нежелательно... 

- Чего? 

- Нежелательно, говорю, тебе жизни лишаться, - со вздохом повторяет Бусыгин. 

Костров смотрит на него в недоумении и серьезно интересуется, почему же это 
один может погибнуть, а другой нет, и разве они оба не равны перед опасностью. 

- Равны, - соглашается Бусыгин. - Да только слез не оберешься, если коснется 
тебя пуля. 

- А ты поменьше оплакивай. На немцах лучше вымещай свои слезы, советует Алексей.
 

- Это верно, - соглашается Бусыгин и добавляет: - Я-то холостой. А вот твоя 
молодушка может вдовой остаться... 

Костров критически оглядывает его, замечает во взгляде товарища озабоченность...
 

На дороге пока никого не видно, и некоторое время они сидели молча, словно 
боясь нарушить торжественный покой на земле. 

С приметной быстротой наступало утро: распахнулся восточный край неба, 
задрожала синь, подкрашенная молодым солнцем, и на верхушки деревьев, на гребни 
холмов, на сонную воду упали еще несмело греющие лучи, - и в эту пору все 
вокруг стало оживать. Где-то крякнула утка, видимо, кем-то потревоженная, 
взлетела, испуганно покружила над камышами и плюхнулась на чистую заводь. 

Костров видит, как у самого его лица раскрыла голубую чашечку слегка 
придавленная землей былинка льна. Он разгреб землю, выпростал тонкий стебелек и 
огляделся: цветов очень много, весь подлесок покрылся голубой кипенью. И 
подумал: как это он раньше не замечал, что вот поднялось солнце и в каждом 
листике, в каждой травинке затрепетала, началась своя, особенная жизнь?.. 

Жизнь начиналась с рассветом. И нападение врага тоже ожидалось на рассвете. Но 
теперь рядом с жизнью шагала смерть. Какая несправедливость! Разве ясное утро 
приходит за тем, чтобы кто-то мог затмить свет, чтобы небо закрылось дымом, 
чтобы запахи цветов перемешались с пороховой гарью?.. И все-таки здесь, на 
позициях, пока стояла тишина. Лишь перекликались, радуясь восходу, птицы да 
шептались о чем-то листья. 

- Знаешь, гранаты какие холодные, - заговорил Бусыгин, держа на ладони 
ребристо-зеленую ручную гранату. 

- Смерть в них заложена, потому и холодные, - ответил Костров. 

Они замолкают надолго, встречая рассвет и томясь в ожидании первого боя. А бой 
неминуемо надвигается - еще непонятный, неосознанный, но своей невидимой 
тяжестью он уже наваливался на солдатские плечи. Уже поплыл над лесом заунывный,
 тягучий звук немецкого самолета. Неуклюжий, раздвоенный, похожий на раму, 
вражеский разведчик шел медленно, сделал круг и, не снижаясь, отвалил в сторону.
 Провожая самолет глазами, Бусыгин зло буркнул: 

- Обломать бы ему, окаянному, рогулины... 

- Гляди, как бы он нам не обломал... - перебил Костров. 

- Это как? 

- А вот так, доложит своим, и начнется... 

И опять притихли. Сидели они в узкой, осыпавшейся при малейшем движении траншее,
 и каждый по-своему думал об опасности, стараясь скрыть друг от друга леденящее 
чувство тревоги. Один затягивался едкой махоркой, как бы желая при