ня вывезли, только не знаю, добрались ли до станции. 

- Плохо, - поморщился Набоков и пристально посмотрел на полкового комиссара. 

- У меня у самого скребет... - И предложил: - Давайте пошлем на станцию команду,
 пусть помогут отправить детей... 

Послать решили Алексея Кострова и еще трех бойцов. 

...На станции, куда эти люди приехали в предвечерний час, стоял 
один-единственный и, как выяснилось, последний эшелон. Здание вокзала с 
выбитыми стеклами и обшарпанными, точно кровавыми от красного кирпича стенами 
было разрушено, и вокруг него, в скверике, на путях зияли воронки. 

Вагоны были битком набиты, люди висели на подножках. Протискиваясь через толпу. 
Костров отыскал глазами маленького, с одутловатыми щеками железнодорожника в 
алой фуражке и спросил, скоро ли отойдет эшелон. Но железнодорожник издал 
какой-то петушиный гортанный вскрик и указал флажком в сторону семафора, где 
группа рабочих чинила путь. Поначалу Костров даже растерялся. На него отовсюду 
смотрели беженцы, на лицах тревога и страх они боязливо посматривали на небо, 
опасаясь нового налета вражеских самолетов. 

В это время у привокзального сквера остановилась грузовая машина. Алексей 
Костров, увидев в кузове детей, подбежал к кабине водителя и набросился на него.
 

- Ты что же, стерва, струсил? Везти не хотел, боялся? 

- Да я ж, товарищ сержант... Да я ж... Как зачнут бомбить, увезу их, а утихнет, 
подъеду обратно... - лепетал шофер. 

- Гони на платформу! - скомандовал Костров и вспрыгнул на подножку. 

Надрывно сигналя и тесня толпу, машина почти вплотную подошла к поезду. Костров 
протиснулся к вагону, постучал в дверь. Никто не открыл. Он заглядывал в одно 
окно, в другое, настойчиво звал - никто не откликался. Тогда подскочил к 
тамбуру со словами: 

- Братцы, откройте! Возьмите детей. 

Изнутри послышался гогот. Костров начал стучать прикладом в дверь, пытаясь ее 
взломать. За стеклом показались головы парней. 

- Чего тебе? - крикнул один из них, скривив в надменной улыбке рот. 

- Откройте! Дети раненые... Возьмите детей... 

- Без них тесно... Мест плацкартных не имеется! - картавя, ответил за всех 
черноволосый, с продолговатым упитанным лицом парень лет двадцати пяти. 

Бойцы, помогавшие сержанту, хотели проникнуть в вагон через среднюю дверь 
тамбура, но она оказалась запертой. Кто-то забрался на крышу, пытался 
спуститься в окно, его толкали прочь. Черноволосый заслонил дверь своим телом. 

Гудок паровоза будто подбросил Кострова. Охваченный яростью, он гаркнул: 

- Прочесать! 

Угрожающе щелкнули затворы. Парни рванулись из тамбура в вагон. Остался только 
один черноволосый, нахально скаливший крупные зубы. 

- У, харя подлая! - выругался Костров и ударил прикладом в застекленную часть 
двери. Посыпалось битое стекло. Костров прыгнул в тамбур, рванул тормозной кран 
и ударил черноволосого наотмашь. Тот неестественно, как подавившийся петух, 
вытянул шею и медленно сполз по стенке. Закатив глаза, он что-то хрипло 
бормотал. Его оттащили с прохода и начали вносить притихших и страшно 
доверчивых в своей беззащитности детей... 

Стоя на перроне, Костров провожал последний эшелон. Над вагонами тянулся 
длинный седой хвост дыма, стелился по полям и медленно таял в сумерках 
наступающего вечера. 

ГЛАВА ПЯТАЯ 

Душный комариный звон над окопами, и по-ночному влажно. Пока еще не пригрело 
солнце, сырой ветер шарит по кустам, листья осинника в мелкой зябкой дрожи. 
Окопы вырыты в подлеске, в них не то с болота, не то из леса по сочащимся жилам 
родников набралась за ночь