одступах к Гродно. Лошадь вскачь уносила 
Громыку по бездорожью в поле. Бричку так швыряло, что Громыка, ухватившись за 
передок, еле удерживался на ней. 

Недолго длилась взбалмошная стрельба. И как только поутихла, лошадь поплелась 
усталым шагом, прядая ушами и косясь по сторонам. 

"В вески!" - было первой мыслью Громыки. Тотчас же подумал о семье Шмелева. Как 
это случилось, кто и за какую провинность мог упрятать его? И что будет с его 
женой, детьми? Несдобровать им, если город займут немцы... Совесть подсказывала 
вернуться и взять с собой семью Шмелева. Оглянулся на город, понял - отъехал 
уже далеко, и все же повернул назад. 

Подогнал лошадь прямо к двери и еще с порога крикнул: 

- Хозяйка! И вы, хлопцы... Собирайтесь, пока не поздно! 

Екатерина Степановна выскочила из сенцев, всплеснула руками: 

- Ой, куда же нам? Волком все смотрят... Никому я но нужна... 

- Не время мешкать. Поторапливайтесь! - сердито оборвал ее Громыка. Немцы могут 
дознаться... Детей загубите... Коли ласка, до моей вески! А ежели чего, у нас 
кругом леса - сховаемся. - Он забегал по комнатам, ища глазами, какие вещи 
можно взять в дорогу. 

Через полчаса груженая бричка темным проулком выкатила на дорогу. 

Громыка был озабочен артельным хозяйством; он шел за бричкой и думал: нелегко 
будет вот так, ночью, созвать колхозников и сказать: "Угоняйте скот в леса... 
Берите и прячьте жито..." Но уживались эти мысли в голове, а иного выхода но 
видел. 

Рядом с ним шла жена Шмелева. Ее терзали свои заботы. Она сокрушалась, что так 
быстро потеряла мужа и радость, доставляемую детьми. Злая, ранящая душу судьба..
. 

- Мам, куда мы едем? - в который уж раз спрашивала сидевшая в передке Светлана. 


- Домой, дочка. К своим, родная... 

Немного поотстав, плелся Алеша. Он был мрачен совсем по-взрослому, молчал и все 
время держался онемевшей рукой за плетеную спинку брички. Изредка оглядывался 
на город, вслушивался в отдаленные раскаты. Всплески зарниц на мгновение 
выхватывали из темноты отрезок дороги... С запада, все нарастая, катился к 
городу смутный гул. 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 

Напряжение этого дня Костров не мог превозмочь, усталость свалила его прямо в 
бронемашине, по пути в отдаленный полк. Услышав храп за спиной, Гребенников 
оглянулся - свесил сержант голову, покачивается - и не стал будить, только 
сказал водителю, чтобы сдерживал машину на ухабах и поворотах. "Не сдюжил 
парень. А крепкий! Целые сутки на ногах..." подумал полковой комиссар, и опять 
- перед глазами бомбежка, кровь на траве, доводка с одной рукой... 

Все виденное заслоняло его думы о жене и сыне, которые в первых числах июня 
уехали отдыхать в Анапу. Он жалел, что ему но удалось поехать с ними и провести 
отпуск вместе, а теперь понял, что, будь семья здесь, она была бы для него 
обузой. 

Подумал он и о раненых детях: куда их увезли? Сумеют ли погрузить в эшелон? 
"Надо было Кострова направить с ними. Все-таки надежнее", пожалел Иван 
Мартынович и решил, что сделать это еще не поздно. 

Но как скоро удастся послать на станцию людей, он еще не знал, потому что полк, 
куда он ехал с намерением выяснить обстановку, мог надолго задержать его, и, 
обернись дело круто, ни о каком эшелоне некогда будет и подумать. К тому же 
поли был ближе других к границе и, в случае наступления немцев, первым должен 
был принять на себя удар. 

На прежнем месте, в деревушке, упрятанной в редколесье, штаба полка не 
оказалось; пришлось ехать по свежим следам, что вели к лесу, в низовье болота. 
Но здесь путь преградила старая и, наверное, вязкая канава, пахнущая тухлой 
водой и заросшая ряской. 

Гребенникову ничего не оставалось, как загнать машину под лохматые ветлы, а 
самому идти искать штаб полка. Он осторожно перебрался на ту сторону канавы