- Все... - тяжело дыша, проговорил он. - Больше там нет... 

На стежке под ветвистым орешником сгрудились дети. Они боязливо озирались, 
некоторые были ранены, обожжены и плакали. 

Каждую минуту бомбежка могла повториться. Надо было отправить детей в 
безопасное место. К тому же огонь угрожал охватить весь лес; деревья стояли 
сухие, и пламя безудержно металось но верхушкам. 

- Алексей, жми на дорогу... - крикнул Гребенников. - Может, попутную машину 
перехватишь. 

Костров скрылся в чаще леса. 

В конце лагеря мелькнула чья-то фигура и скрылась в нелени кустарника. 
Постников бросился туда и вскоре привел мальчишку, которого комиссар приказал 
посадить в машину. На руках у него сидела белка с жалостливыми темными 
бусинками глаз. Мальчишка прижимал ее к груди и приговаривал: 

- Не бойся. Я ведь тебя уже спас... Она там в клетке сидела, пояснил он, 
подойдя к Ивану Мартыновичу. 

- Как звать тебя? - спросил Гребенников. 

- Федя. 

- Скажи, Федюшка, где взрослые... где вожатые? 

Тот угрюмо кивнул на горящий дом. Комиссар понял без слов: рядом с домом стояла 
палатка, в которой, наверное, жили вожатые. Бомбовый взрыв разворотил все. 
Битый красный кирпич кровенел среди раскиданных бревен. "Тут их и накрыло", - 
мрачно подумал Гребенников и, подойдя к ребятам, начал успокаивать иГромыка и тут же вспомнил, как 
однажды зимой был в гостях у самого комдива, и завернул в знакомый переулок. 

В доме Шмелевых он не увидел никакой сутолоки. Все было на привычных местах - 
вокруг стола, накрытого бархатной скатертью, аккуратно расставлены стулья, 
сквозь неплотно затворенную дверку шкафа виднелась одежда, а наверху лежал 
кожаный чемодан. Это спокойствие и порядок в доме, когда город охвачен тревогой,
 удивили, даже обрадовали поначалу Громыку. Вытирая с лица пот, он сдержанно 
проговорил: 

- Значит, никаких сборов. А, извиняюсь, комдива могу я видеть? 

Екатерина Степановна смолчала. Алеша узнал Громыку, но тоже не ответил и только 
выжидательно смотрел на мать. 

Громыка переспросил, можно ли ему надеяться увидеть товарища Шмелева, и опять 
не услышал ответа. "Не верят мне, вот и молчат", - уязвленно подумал он и уже с 
мольбой в голосе убеждал: 

- Поймите... Я же свой... Хочу побачить комдива. Хозяйство на мне лежит, люди...
 Войдите в мое положение... 

Екатерина Степановна ответила устало: 

- Ничем не могу помочь. Ничем... 

- Боитесь секреты выдать? Но я ж партийный. Вот он, коли ласка, билет мой... - 
Громыка полез в карман, но хозяйка жестом дала понять, что не нужно доставать 
никаких документов. 

- Мы и так верим, знаем вас, а мужа давно уже нет в дивизии, в тюрьме он... 

- Как в тюрьме? Кто мог?.. - вздрогнул Громыка. 

Вечернюю тишину вновь вспороли выстрелы. Громыка покосился на дверь, и все 
бывшие в доме кинулись к выходу. 

- Скорее, детки, скорее! И вы... тоже прячьтесь, - в испуге комкая слова, 
проговорила Екатерина Степановна и открыла в сенцах погреб, втолкнула туда 
детей. Громыка выбежал на улицу. Перепуганный конь попятился задом и вдруг 
сорвался с привязи. Но Громыка успел прыгнуть на бричку, подхватить 
запутавшиеся в колесе вожжи. 

Стреляли где-то за лесом, на ближних