вместо меня... 

Костров на миг обрадовался своей новой роли, будто от него лично и вот от 
Гребенникова зависел благополучный исход болезни командарма, надел пахнущий 
стиркой халат и вошел тишайше, на цыпочках в палату. Остановился у входа так, 
чтобы своим присутствием не привлечь к себе внимания Шмелева. Командарм лежал 
какой-то короткий, съежившийся, белое, почти бескровное лицо его оживляли лишь 
красные пятна. На лоб сползали волосы, когда-то одна прядь серебристо пролегала 
через всю черную шевелюру, подчеркивая красоту лица, теперь все волосы поседели.
 И эти волосы застили глаза. "Поправить бы..." - мелькнуло желание у Кострова, 
но он не посмел. 

Гребенников столь же мягко и неслышно прошел к койке, сел на стул у ног 
командарма, глядя ему в лицо. 

- Кто в палате... Третий... Пришел? - потухшим голосом проговорил Шмелев. 

- Да это со мной... Костров, ты его знаешь, - кивнул Гребенников на офицера, и 
Шмелев сделал какой-то жест рукой, не повернул, однако, головы и не взглянул на 
Кострова. Костров вкрадчиво прошел к белой крашеной табуретке у стены и тоже 
сел. Только теперь командарм и Костров встретились взглядами. В не утративших 
живой блеск глазах командарма Костров уловил желание жить. Ничего иного, кроме 
как - жить. Потом глаза командарма увлажнились, в них появились две слезы... И 
эти слезы стояли, не скатываясь по щекам... 

Врач молчаливо, кивком головы дала знать, чтобы покинули палату, и следом вышла 
сама. 

- Ему не нужны лишние волнения. Посидите здесь, - сказала она Кострову, а 
Гребенникова попросила вообще уйти. "Ну стоит ли начальнику политотдела так 
убиваться? Может, у вас дел полно", - угадывалось по ее лицу. 

- Подежурю и я... Дела не к спеху, не горят, - проговорил Иван Мартынович, сев 
на стул, и облокотился на расставленные колени, подпер ладонями лицо. Укромно 
притих в углу и Костров. 

Приходили врачи, неприязненно бросали колючие взгляды на двух посетителей, даже 
на начальника политотдела, и неслышными шагами входили в палату. Входили со 
шприцами, с аппаратами... Мучительно долго что-то делали там и возвращались с 
лицами озабоченными, потускневшими. Скупо переговаривались между собой 
непонятными медицинскими терминами и удалялись. 

Гребенников и Костров сидели в угрюмо задумчивых позах дотемна. Пользуясь 
служебным положением и особой причастностью к больному, Иван Мартынович 
порывался зайти в палату, побыть вместе, хоть краешком глаза взглянуть на 
командарма, на своего друга, но всякий раз дежурная женщина-врач неумолимо 
предостерегала: 

- Нельзя. Понимаете, нельзя... Консилиум запретил кому бы то ни было посещение. 


Врач зорко смотрела за часами, брала из кипящей посудины иглу, наполняла ее 
какой-то жидкостью и, неслышно ступая туфлями на высоких каучуковых каблуках, 
уходила в палату, делала, наверное, укол и возвращалась. 

- Ну что с ним? 

- Оснований для серьезных беспокойств пока нет... Сейчас засыпает... 

Ночью Шмелев спал. Но не спали Гребенников и Костров. 

- Вы бы пошли вздремнули... А я подежурю, если, конечно, не прогонит врач, - 
предложил Костров. 

- Не посмеют. Мы же и сослуживцев и родных представляем. 

- Иван Мартынович, - неожиданно для самого себя Костров назвал его по 
имени-отчеству. - А как случилось? Говорят, музыка всему виною. Вот уж истинно: 
от радости сваливаются... 

Гребенников вздрогнул, но смолчал. Он мысленно стал перебирать в памяти год за 
годом судьбу Шмелева, свою личную судьбу, судьбу вот таких, еще молодых, как 
Костров. Думал о том, что в этот трудный и жестокий век слишком много выпало 
тяжести на всех, с избытком хватило лиха и бед... И вот сейчас, после победы, и 
Шмелеву тоже только бы жить, а болезнь сбила с ног. Болезнь ли? Только ли 
болезнь всему виною?.. 

Под утро Шмелев пробудился. И заговорил. Врач зашла к нему, но скоро вернулась 
и сказала, что больному стало лучше. 

А он, командарм, говорил сам с собою. Он знал, что его никто не слышит. Но 
говорил и говорил: молчание будто давило на него, молчание угнетало, молчание 
причиняло душевную и физическую боль. И он говорил, п