сылая слова неизвестно 
кому. Детям? Жене? Окопным товарищам? Или... или потомкам. В вечность... 

Об этом, о словах, обращенных в вечность, Шмелев не мыслил. Но он выстрадал это 
право: говорить с потомками... Как человек, гражданин. Как коммунист. 

Утром - опять консилиум. Процедуры. 

Начальник госпиталя, зайдя раньше всех и поздоровавшись за руку с Гребенниковым,
 велел ему тоже присутствовать. Ивана Мартыновича поразило, что Шмелев 
разговаривал час назад, а теперь молчал. Губы плотно закушены. Капельки крови 
сочились с нижней губы, и сестра легонько сняла их ватой, а немного погодя 
кровь опять проступила. Глаза у Шмелева полуоткрыты, но не шевелятся. 
Отсутствующие глаза. 

Начальник госпиталя взял его за руку, легонько сжал запястье. Потом, положив 
руку на одеяло, отошел, взял за локоть Гребенникова. И они удалились в смежную 
комнату, где сидел Костров. 

- Пульс совсем ослабевает, почти не прощупывается... Надо бы известить 
родственников, жена у него в Ленинграде, могла бы прилететь... проститься... - 
через силу преодолевая встревоженность, сказал начальник госпиталя. 

- Но дежурная врач совсем недавно объявила, что ему лучше! повышенным тоном 
возразил Костров. 

- Бывает... Реакция спада перемежается с состоянием возбудимости, подъема... - 
ответил как можно проще начальник госпиталя и посмотрел на Гребенникова: - 
Добивайтесь вызова... 

- Где у вас телефон? 

- А вот отсюда можно. Поближе, - указал начальник госпиталя на столик дежурной 
сестры. 

Гребенников подошел к аппарату, снял трубку и, когда ответила дежурная 
телефонистка, спросив кого нужно, произнес: 

- Мне Шмелева! - И от этих невпопад, по рассеянности брошенных слов его 
прошибло потом, даже испарина выступила на лбу. Повесил трубку. 

"Кому звонить? Куда идти? Звонить прямо комфронта? Так и так, мол, умирает, нет,
 еще не умирает и может не умереть... И чего взялся беду накликать, каркать!" - 
озлился на самого себя Гребенников, но все же решил звонить комфронта, сказать 
ему, что командарм Шмелев плохо себя чувствует, срочно отправлен в армейский 
госпиталь и что он лично вас, товарищ маршал, слезно просит вызвать самолетом 
жену из Ленинграда. Неужели у командующего не дрогнет сердце? Поймет, 
расчувствуется, может, даже и сам навестит прикованного к постели командарма. 

Звонил долго. Нарвался на чей-то голос, звонкий, разухабистый: 

- Война кончилась, а у вас умирают. Безобразие! - И еще громче: - Вам в каком 
виде подать комфронта, с перчиком или? 

- Перестань лясы точить, мне срочно! 

- Ах, срочно, ну и звоните правильно. Вы попали не туды. 

- Куды же? - машинально съязвил Гребенников, но в их разговор вмешалась 
настороженно, как на иголках сидевшая на проводе девушка-телефонистка и 
сказала: 

- Пожалуйста, вам кого? Маршала? Его нет. Давно отбыл в Москву. 

- Члена Военного совета, - попросил Гребенников. 

- И его нет, вместе улетели. 

- Тогда... кого-либо из замов командующего, - невольно озлясь, прокричал в 
трубку Иван Мартынович. 

- Соединяю, - сказала телефонистка. 

Гребенников представился и начал докладывать суть дела. 

- Короче, короче, - отвечал властный голос в трубке. - Мне докладывали уже... 
Везти в Ленинград к специалистам нельзя. Нетранспортабельный, заверяют врачи... 
Сюда вызовем вместе с женой. Привезем крупных специалистов. Я уже дал команду 
авиаторам, - и трубка смолкла. 

Гребенников чувствовал потребность сказать еще что-то важное, спохватился, что 
и адрес жены Шмелева не продиктовал, порылся в своей разлохмаченной записной 
книжке, нашел, хотел снова перезвонить, но подумал, что занятие напрасное: в 
штабе фронта на командарма есть личное дело, где все записано - и биография, и 
адрес, и прохождение службы месяц за месяцем, год за годом... 

Гребенников вернулся в прихожую