олять в полосатых пижамах. Будем еще удить рыбу, сажать цветы..." - внушал 
он себе. 

Гребенников тихо тронул его за рукав: 

- Коля, я за машиной послал. Она прямо сюда за нами приедет, чтоб далеко не 
топать тебе... Ты плохо выглядишь... 

- Ерунда. Все обойдется! 

Но когда вышли из зала и стали спускаться по белой мраморной лестнице, Шмелев 
почувствовал, что к боли в висках прибавилась сильная ломота в затылке, не 
переставая, щемило сердце. 

- Тебе совсем плохо? - вскрикнул Гребенников. Вместе с сопровождающим офицером 
он охватил Шмелева за плечи и повел к беломраморной, как и лестница, садовой 
скамье. 

- Че... - начал было Шмелев и тут же замолчал, окончательно уверившись, что нет,
 это не чепуха и что неотвратимо, очень скоро с ним произойдет что-то страшное. 


Ломило в затылке все резче, в голове загудело, и Шмелев стал торопиться. Ему 
вдруг показалось совершенно необходимым припомнить и заново обдумать нечто 
важное, самое важное из того, что он сделал и пережил. 

И он вспомнил босоногого деревенского мальчугана в спадающем на глаза отцовском 
картузе - себя самого много-много лет назад... Потом без всякого перехода вдруг 
припомнил снова, как и ночью, штурм Зимнего и литые чугунные ворота, очень 
похожие на те, что он только что видел здесь, в Сан-Суси... И Катю, родную, 
желанную... И чеканный шаг своих солдат, идущих еще в мирное время по плацу под 
меднозвучную военную музыку... И своих солдат, уже на фронте, застывших в 
ожидании завершения артподготовки и изготовившихся для броска на укрепления 
противника... И лес своего детства в родной деревне, опушку, деревья, согнутые 
почти до земли бурным ветром, непокорно шумящие. И сосну припомнил, мачтовую, 
очень высокую, по стволу которой, вспугнутая собакой, быстро бежала белка... 
"Гм... Смешно. Мысль может, как вот та белка с сучка на сучок, перескакивать - 
год за годом пережитое..." 

Потом опять он увидел потерявшую строй колонну возвращающихся из Германии ребят 
и девчат и того узкоплечего, с выпирающими ключицами паренька. 

Боже мой, только теперь он узнал его, уверовал в то, что узнал. В согбенной 
фигурке было столько трогательно близкого, родного - и этот нос с горбинкой... 
Алеша, сынок! 

Почему же он не развернул тогда машину и не догнал колонну?.. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ 

Был полдень. Брало измором солнце. И в тот же день, быть может, часом позже, 
когда увезли Шмелева, парк Сан-Суси посетил Алексей Костров. В самом Потсдаме, 
неподалеку от штаба армии, размещался его батальон, и Кострову, ради того чтобы 
побывать на лоне природы, ничего не стоило пройти по куцей улице мимо особняков 
и очутиться в парке. Когда подходил к дворцу, откуда доносилась органная музыка,
 ему захотелось присесть на мраморную лесенку и слушать, слушать: он присел, 
оперся на колено рукою, склонил голову... 

К нему подошел офицер, охранявший дворец, спросил с явным недовольством: 

- Товарищ подполковник, с вами тоже плохо? Черт знает, до чего эта музыка людей 
доводит. Гробит! 

- Почему? Откуда вы взяли, что мне плохо и музыка гробит? Неверно. 

- То-то уж... - хмуро разглядывая подполковника, ненатурально обрадованным 
тоном проговорил начальник охраны. - Здесь оказия вышла, морока мне... С 
командармом Шмелевым беда стряслась. 

- Что такое? - бледнея, Костров встал. 

- Слушал музыку, и дурно стало. Отвезли в армейский госпиталь. Удар какой-то. 

- Простите... - и, ни слова больше не говоря, Костров побежал из парка. Бежал, 
а в мыслях, а перед глазами стоял командарм, любимый человек, с кем он. Костров,
 прошел почти всю войну бок о бок, испытал, кажется, все страдания и все муки, 
которые обрушивались на обоих на этой неспокойной земле. 

Прибежал, набросился на сестру в приемной: 

- Что с командармом Шмелевым? Он... 

- Ничего. Откуда вы взяли, что у него инфаркт, - сестра прикусила язык, 
поправилась: - Все обойдется... 

- Но вы же сами проговорились, что у него инфаркт?.. Хочу пройти в палату, - 
Костров шагнул по коридору. 

Сестра задержала его: 

- Товарищ офицер, к больному сейчас нельзя. Ему нужен строгий покой! 

- Покой... - машинально проговорил Костров и сел на стул, решил ждать тут, в 
приемной, пока все не выяснит. 

Из палаты вышел Гребенников, сумрачный, какой-то придавленный. Посмотрел 
безразличными глазами на Кострова, потом обратился к дежурному врачу: 

- Надо бы позвать специалистов... Консилиум собрать. 

- Уже решено. Да вы не убивайтесь, все, что от нас зависит, будет сделано. 

Костров помялся от неловкости, не зная, что делать: ждать ли вот так или 
уходить. 

- Вы кстати прибыли, кстати... Пропустите его, будет поддежуривать... Иногда