Ничто другое не приходило на ум, только это дорого оплаченное завоевание, 
которое отныне история будет именовать победой. 

Но главный штурм, который ждался и в мыслях и зримо, только начался, и это 
легко угадывалось по бегущим солдатам, которые отмахивали ступеньку за 
ступенькой округлой лестницы. И удивительно, что и там, внутри рейхстага, на 
его верхних ярусах, на крыше, издалека похожей на ребра неведомого громадного 
скелета, уже сновали наши солдаты, проникшие туда часом раньше главного штурма 
и сумевшие установить знамя... 

* * * 

Поутру легла на землю тишина, да так никто и не потревожил ее. Тишина эта была 
непривычная, несмертная, совсем мирная, оглушающая именно своей устойчивой 
тихостью и, однако, бередящая взвинченные нервы людей, которые еще не отвыкли 
от шума войны и не могли поверить в то, что пора унять порыв, требующий воли и 
силы, - это была тишина, утвержденная жизнь. 

"Что же теперь делать? Ти-ши-на... Странно", - пожал плечами Алексей Костров. 

Медсанбат был расположен в зеленеющем парке, и поутру Костров, хромая, с 
палочкой, вышел из парусиновой палатки наружу. Ветер задувал в аллеи серые 
хрупкие стружки пепла. Битое стекло на площади высверкивало солнце, тысячи 
солнц. 

И будто за одну ночь распустились и зацвели яблони, груши, начали рдеть красные 
гроздья сирени. На земле пластался мир, и тягучий зов весны влек людей к жизни. 


Салютом из трехсот двадцати четырех орудий Москва вещала о взятии Берлина. 

Грохот стоял такой, что стены столичных зданий сотрясались, в подоблачной 
вышине густо лопались ракеты, и тысячи радуг зависали в небе, и окна отражали 
сполохи многоцветья... 

А война еще не кончилась. После падения Берлина очаги ее не везде потухли. 
Расколотые немецкие войска, откатываясь на юг, пытались хоть на время 
удержаться в Чехословакии, разрушить и спалить дотла поднявшую восстание Прагу. 
Восставшие пражане, ядром которых были коммунисты, стойко боролись на 
баррикадах. Силы были неравные, и Прага нуждалась в поддержке. В ночь на 6 мая 
радиостанция повстанцев почти беспрерывно передавала: "Просьба города Праги ко 
всем союзным армиям. На Прагу наступают немцы со всех сторон. Действуют 
германские танки, артиллерия и пехота. Прага настоятельно нуждается в помощи. 
Пошлите самолеты, танки и оружие, помогите, помогите, быстро помогите!" 

На подмогу пражанам спешили подвижные войска трех советских фронтов, 
прорывались танковые армии генералов Рыбалко и Лелюшенко. И потребовались 
буквально считанные дни, чтобы одолеть огромные расстояния по горным теснинам и 
с ходу предпринять наступление на Злату Прагу, помочь изнемогавшему, 
надорванному восстанию... 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ 

Перемог военное лихолетье, не сломился и Алешка Шмелев. С осени сорок первого 
года, угнанный в Германию и задарма купленный на бирже труда, он до самого 
конца войны батрачил в имении генеральши фрау Хильды. Жестока была эта старая 
горбоносая, с вобранными губами немка - только и слышалось от нее: "Работайт, 
работайт!" - не раз давала таких тумаков русскому парню, что у него сыпались из 
глаз искры; закостенели давние мозоли на ладонях, лицо стало сморщенно-желтым, 
как лист на морозе. Не чаял и в живых остаться, а в конце апреля, когда 
нагрянули в имение свои в шинелях, Алешка почувствовал себя человеком на воле. 

Солдаты обласкали его, покормили и велели пристраиваться к колонне таких же 
русских, угнанных оккупантами в Германию и теперь возвращающихся в родные края. 
Сказали, что за Одером сборный пункт для бывших узников, а оттуда - в эшелоны и 
домой... 

При мысли о доме у Алешки забилось сердце, он порывался идти скорее, но 
удерживала колонна бредущих людей. 

Вдоль дороги деревья, обитые осколками, стояли голые и костлявые, как скелеты. 
И только первая зелень, покрывавшая ветви, пронзительно кричала, что они не 
умерли, растут. 

И по этой дороге из штаба фронта возвращался к себе в штаб армии, размещенный в 
селении под Берлином, генерал Шмелев. Он был сосредоточен и молчалив. Отвыкший 
от размеренной жизни, генерал все еще дивился: неужели наконец-то мир обрел 
заветные берега?! 

Николай Григорьевич еще не представлял себе, где будет служить уедет сразу в 
какой-либо военный округ, лучше бы попасть в Ленинградский гарнизон, к себе на 
родину, или оставят на время служить за границей... Как бы то ни было, он 
возможно скорее попросит отпуск, поедет в родной Ленинград. Шмелев на миг 
зажмурился, пытаясь представить встречу... "Ну, скажу,