принимай, Катерина, 
солдата. Долго нас держали в разлуке, а теперь вот... Да не плачь, жив я... 
Живой как есть!" И дочка Света бросится на шею, она уже взрослая, не поднять. 
Писала ведь Катерина: "Дочка вытянулась, как лозинка, уже мальчишкам глазки 
строит..." - тешился своими думами Николай Григорьевич, но и мрачнел, сдвинув 
брови. "Где же Алешка-то, где?" - терзался он, тоскливо глядя по сторонам. 

Небо было затянуто облаками, сеялся мелкий теплый дождь. Земля парила, и эти 
испарения, как туман, висели над низинами. И сизая хмарь, крывшая землю, и 
мокрые деревья навевали еще большую тоску. "Где же мой Алешка?" - в который раз 
задавал себе вопрос Николай Григорьевич, не находя на него ответа. Он вспомнил, 
как однажды под Сталинградом в присутствии маршала Жукова представитель особого 
отдела показал ему страшный документ, из которого явствовало, что его Алешка 
попал в плен вместе с партизанами... 

Позже, когда жена из партизанского отряда пробралась в осажденный Ленинград, 
она разыскала Николая. 

Григорьевича и сразу написала ему письмо, одно, второе - и все об Алешке. Эти 
письма не утешали. Алешка пошел вместе с партизанами в разведку, в лесу 
произошла стычка с немцами, он не вернулся в отряд, как в воду канул, - вот и 
все, что мог узнать из писем Екатерины. 

Шмелев пытался представить, куда же мог подеваться Алешка. Понятно, тогда еще 
он был мальчик, совсем не солдат, и с перепугу от стрельбы мог забиться 
куда-нибудь под корягу в лесу, переждать, покуда удалились фашисты, выйти и... 
"Нет, нет, - возражал самому себе Шмелев. - Вернее всего, вместе с партизанами 
попал в лапы врагов. И они его пытали, отправили в лагерь, а может, и..." 

Мысль, что Алешка погиб, не укладывалась в голове. Не верилось, не хотелось 
верить... Искал на дорогах, всматривался в таких же угнанных в неволю, как и он,
 подростков. Нет, не узнавал... А может... может, еще найдется? И с ощущением 
какой-то затаенной надежды он вновь представил себе, как вернется сам домой и 
на пороге встретит его и Алешка, встретит и воскликнет: "Ну, папа, мы оба 
воевали. Помнишь, как учил меня целиться и стрелять на охоте? Пригодилось!" Эта 
мысль, желанная, как явь, обрадовала ненадолго. 

В чужой стороне, вот на этой слякотной дороге, ему стало ужасно тоскливо. 
Нередко случалось с ним такое: в хлопотах и заботах служебных, среди армейских 
товарищей как-то забывался, уходя с головой в дела, а выпадала минута, и снова 
ныло сердце, опять о нем, об Алешке... "Все-таки не присуще командарму 
распускать нервы. Совсем некстати. Не к лицу", внушал самому себе Николай 
Григорьевич, принуждая не думать, а мысли все равно угнетали. 

Мгла редела: туман провисал седыми прядями лишь над низиной и поверх негустого 
подлеска. Вот только дождь не прекращался. Правда, теперь шел уже не мелкий и 
моросящий, а крупный, ударяющий нечастыми каплями по переднему стеклу машины. 

Подъезжали к какому-то населенному пункту с очень длинным немецким названием на 
указателе при въезде. Мимо селения по обочине дороги брела колонна. 
Приблизившись к ней, Шмелев велел шоферу придержать машину, чтобы пропустить 
колонну, и стал рассматривать шедших не в ногу, вразнобой людей. 

- Куда ведете? - спросил Шмелев у сержанта впереди колонны. 

- Отмучились хлопцы, на родину вертаются. 

- В родную сторонку, значит, - улыбнулся Николай Григорьевич. 

Он увидел, как в мгновение заулыбался кое-кто из вызволенных невольников. Эти 
улыбки, еще робкие, словно бы принужденные, тотчас и погасли на их лицах. 

Николай Григорьевич до боли, до рези в глазах начал всматриваться в проходящи