оказывая, что вот они падают, знаменуя этим падением крушение Берлина.
 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ 

Гибнущий, горбато-осадистый, как жаба, рейхстаг пылал, с него летели куски 
мрамора, камни, оконные переплеты, листы от крыши... Взрывной волной рвущихся 
наверху снарядов вынесло шкаф, который, упав, тут же разлетелся на щепы. 

- Поедемте отсюда. Смотреть жутко и надоело! - попросила Арина. 

- Ничего, Аришка, ничего, - успокаивал ее Костров. - Все надо видеть, все... 
Дети будут спрашивать, как брали... 

Катастрофа становится более жуткой, когда на нее смотрят со стороны, но Костров,
 как военный, чувствовал, понимал свое ложное, противное разуму положение 
простого наблюдателя и пытался вырваться из подчинения медсестры Арины и 
старшины Горюнова, не терпящего, если кто-либо попирал воинский порядок. Благо 
высвободиться было нетрудно, вот только с ногою как? Уж больно ноет, а так бы 
он рванулся сейчас к рейхстагу, перемахнул бы в прыжках по ступенькам и 
очутился в зале, где трубили о превосходстве немецкой расы фашистские главари, 
потом побежал бы наверх, вон на тот длинный балкон, где, наверное, не однажды 
стоял Гитлер. 

Осколок снаряда, шипя, как кипящий чайник, обессиленно упал подле повозки. 
Задымился. 

- Уедемте отсюда. Не-видеть это!.. С глаз долой, - рассердилась Аринка - ею 
овладевало чувство страха. 

- Самый, можно сказать, исторический момент - и покидать такое зрелище! Сестра, 
не пойму вас, позор! - упрекал ее Костров. 

- Какой вы упрямый! Ой, боже! - всплеснула руками Арина. 

- Смотрите, смотрите, - схватил ее за руку Костров, - на крышу взобрался 
человек, и в руках у него знамя, видите - красное. Наш. Ой, сволочи, сбили... 

- Упал? - обмерла Арина. 

- Да, наверное, убили, - протянул Костров. - Я только видел, как он взмахнул 
руками и полетел в проем купола. 

- О боже, сколько же наших-то полегло, - упавшим голосом молвила Арина. 

Печаль Арины о потерях ознобом прошлась по телу Кострова, но, как-и всякий 
мужчина, менее подверженный слезливости, он спрятал это чувство и сказал с 
небрежением в голосе: 

- Плачь не плачь, а не вернешь... И слезами горе не смоешь. - И договорил уже 
раздумчиво: - О живых надо заботиться. Какими их вернуть к мирной жизни... 

- Какими? - медленно, через паузу спросила Арина. 

- Ничем утешить не могу, - загодя насторожил Костров. - Калек вернется с войны 
целая армия - раненые, контуженные, обмороженные... Да, последствия войны для 
человечества обернутся болями, муками, если хотите... Но должен вас и утешить 
на время, - улыбнулся подполковник, довольный, что и старшина присмирел, и 
Арина слушает. 

Костров чувствовал себя в этот момент окрыленным, и говорилось ему легко. И еще 
подумал он только сейчас, что война была для него, как, вероятно, для многих 
людей, не только неимоверной тяжестью, но и нравственным совершенством. Она как 
бы высветила и проявила то, что было в потемках, в глубинах мозга. Перенеся 
испытания огневорота, люди выросли в понимании самих себя и окружающего... 

Услышав голоса, волною накатившиеся с площади, Костров вгляделся в овально 
расположенные высокие ступеньки, заполненные людьми, и закричал несдержанно, в 
порыве волнения, приподнявшись на повозке: 

- Пошли, пошли наши! Давай, ребята, смелее на последний, на главный штурм! 
Ур-р-ра! 

Широкими глазами, готовая разрыдаться от счастья, Арина тоже смотрела, как наши 
штурмуют рейхстаг, и тоже привстала на повозке, чтобы лучше видеть. 

Большое полотнище знамени полыхнуло над серой громадой куполообразного верха, 
над стенами, иссеченными пулями и снарядами, над колоннами, которые казались от 
копоти обугленными обрубками, - оно, это знамя, видимое окрест на много 
километров, полыхало, разбрызгивая по ветру кровавые сполохи. "Сколько и 
вправду жертв, крови стоила нам эта завоеванная победа", - подумалось Кострову.