лся к нему маршал. - Поддай жару по тем 
улицам и районам, которые еще не достигнуты нашими главными силами. Особенно 
сосредоточь огонь артиллерии вот сюда... - Командующий показал на карте 
юго-западные пригороды Берлина. - Перекройте здесь все ходы и выходы... Усильте 
также обстрел правительственных зданий. Есть опасение: верхушка рейха может на 
самолетах дать тягу из Берлина. 

- Ясно, товарищ маршал, даю заявку. - Он уже хотел было спуститься вниз, чтобы 
передать приказ, но маршал рукой остановил его и проговорил, обращая внимание 
на имперскую канцелярию: 

- Держите ее на обстреле все время... Смотрите, Гитлера выпустить мы не имеем 
орава! 

- А может, его там нет? Может, он давно утек? - посомневался рядом стоявший 
член Военного совета Телегин. 

- Бабка можилась, да съежилась, - нарочитой грубоватостью ответил маршал и, 
чувствуя это, поправился: - Ты не обижайся, это к слову... А то еще напророчишь.
 

Перекатами наплывает с восточной части города штурмовая авиация. Когда самолеты 
пролетают над позициями своих войск, гул как бы вдавливает землю, и солдаты 
втягивают голову в плечи. Сдается, дрожит весь город. Держась низких высот, 
штурмовики заходят на западную, еще не занятую часть города и начинают утюжить 
чужие войска, или, как говорят, ходить по головам. Они делают не по одному, а 
по нескольку заходов, бороться с ними почти невозможно: штурмовики подходят к 
цели из-за домов неожиданно, и, пока будешь ловить их на прицел из турельной 
установки или зенитного орудия, самолеты скроются за крышами. 

То и дело с узла связи поднимается на верх кирхи дежурный и подает маршалу 
телефонограммы. Маршал читает сам, потом ему надоело, и он велит, чтобы читал 
начальник штаба генерал Малинин или кто-нибудь из штабных офицеров, а сам 
слушает, не выражая ни радости, ни гнева, и это его какое-то непроницаемое 
состояние, почти бесчувственное, в душе злит стоящих рядом товарищей. Для них 
не вновину, они насмотрелись на маршала, знают его крутой характер, и все-таки 
теперь-то, под конец войны, должна же в нем потеплеть душа? Или таким суровым и 
неулыбчивым и останется вплоть до торжества победы? Начальнику штаба Малинину, 
когда он об этом думает, хочется что-то приятное сказать маршалу, рассмешить 
его, но маршал, догадываясь, с недовольством хмурится и кивает на донесение: 
мол, читай и наноси на карту... Поднимается по ступенькам, пошатываясь, 
нарочный офицер из 8-й армии, весь в рыжей кирпичной пыли, в копоти, на миг 
теряется, не смея взглянуть на маршала. 

- Что там у вас, как дела, майор? - спрашивает вдруг Жуков, принуждая офицера 
глядеть ему прямо в глаза. Маршал не любит, когда во время доклада кто-то 
отводит глаза в сторону, желая как бы спрятать и мысли. 

- Товарищ маршал! - осмелев, начинает докладывать офицер. Стрелковые 
подразделения на подступах к зоосаду встретили жестокое сопротивление... Пехота 
залегла... На пути встречены завалы, баррикады, и огонь не дает поднять головы..
. 

- Тяжко, значит? - переспрашивает маршал. 

- Генерал Чуйков просит сделать войскам остановку перед зоосадом, 
переформировать их, просит подбросить также артиллерии, ну и... 

- Хитрый этот Чуйков, - перебил маршал. - Не захотел позвонить сам, прислал 
нарочного... отдуваться. Передайте ему: всякие остановки категорически запрещаю.
 Задача момента состоит в том, чтобы безостановочно наступать. Промедление 
сейчас стоит не только чисто военного, но и политического проигрыша. 
Проталкивать и проталкивать войска к центру Берлина! - стуча по чугунному 
подоконнику костяшками пальцев, добавил маршал. 

- Есть проталкивать! - отрубил офицер с решимостью в голосе. 

Маршал захотел пообедать, так как с утра, кроме кофе с ломтиками сыра, ничего 
не ел, и начал было спускаться вниз, как навстречу ему, на лестнице встретился 
генерал Шмелев. С некоторых пор малоразговорчивый, внешне нелюдимый, не 
терпящий панибратского отношения, маршал Жуков, однако, проникся к Шмелеву 
уважением и мог в служебные часы и в присутствии многих командиров называть его 
по имени-отчеству, подчеркивая этим сво