Уж лучше бы позже, когда вернусь..." А прерывать не хотел, иначе можно обидеть. 


- Коммунисты-эмигранты мне говорили: "Ты немец. Так докажи это. Не складывай 
оружие!" "Как так?" - спрашиваю. "А так. Борьба еще не окончена. В Германии у 
власти фашизм. Его надо вырвать с корнем. Это и будет наша и твоя борьба!" Я 
тогда не понимал: ради кого и во имя чего вести борьбу. "Для Германии, для 
новой Германии, чтобу у власти были рабочие и крестьяне, трудовые люди". Так 
мне отвечали. И я вступил в комитет "Свободная Германия", потому что верю! И 
мне геноссе Пик внушал: "Хочешь мира - борись против войны". 

- Ну, хорошо, Вилли, ты на правильном пути... Это все, что ты хотел мне 
сказать? - спросил Костров и посмотрел на часы, как бы давая понять, что 
времени в обрез. 

- Данке шен, - заторопился Вилли и сам себя перевел, улыбаясь: Премного 
благодарен! 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ 

Командующий Жуков, поднявшись по винтовой лестнице на рыжекирпичную кирху, 
пытался что-либо разглядеть в бинокль и не мог: продолговатое оконце имело 
суженную полоску, и командующий сердито бросил стоявшему близко начальнику 
оперативного отдела фронта: 

- Что ты отыскал? Не наблюдательный пункт, а скворечня! 

- Товарищ маршал, выше опасно. 

- Пустяки! Всю войну бог миловал, живы будем и до конца. 

Сказав это, Жуков взглянул на него непреклонно строго, после такого взгляда 
редко кто мог-ему возражать. Жуков повернулся и начал взбираться по каменным 
ступенькам, пока не отыскал широкую площадку, и хотя она с двух сторон была 
открыта, сквозно продувалась ветром, зато удобна для наблюдения, с округлыми 
окнами. 

Маршал приставил к глазам бинокль, и перед его взором поплыли затянутые дымами 
и всплесками пламени дома, улицы, целые кварталы, то там, то здесь что-то гулко 
рвалось, вздымались облака черного дыма, перемешанного с огнем. Огонь проникал 
всюду, полз даже по стволам деревьев, которые простерли черные сучья к небу, 
как руки молящихся. Огонь въедливо крался по стенам, где как будто и гореть 
было нечему, выметывался из окон домов, забирался на крыши, чтобы довершить то, 
что не смогла довести сила разрушения. 

С высоты птичьего полета глядя на город, маршал не мог не испытывать радости от 
того, что вот он, лежащий перед ним Берлин, охвачен последней судорогой битвы, 
не сегодня завтра падет. Ему, командующему, было известно, что линия фронта 
проходит вон на том дальнем участке, по Шпрее, затем пересекает линию железной 
дороги, врезается в густоту городских кварталов, а там не так уж далеко до 
Унтер-ден-Линден и Вильгельмштрассе, до правительственных зданий, наконец, до 
рейхстага и имперской канцелярии... 

Город походил на огромное животное, израненное, избитое, корчащееся в муках. 
Животное это было злобное, хищное, лютовавшее многие годы и во многих странах. 
Европа не оправилась еще от тяжких ран, нанесенных ей этим зверем, в порухе и 
сожжении лежали города и даже страны; теперь же война взяла за горло лютого 
зверя, и было не жалко это хищное животное, хотя оно гибнет, охваченное военной 
судорогой. 

Отведя на время взгляд от рушащегося, горящего города, Жуков скользнул глазами 
вниз, пригляделся. Возле кирхи росло дерево, и оно жило, зеленело. 

"Так уж повелось: природа дала сначала жизнь, а потом смерть. И как бы 
неукротимы ни были зло и смерть - все равно на земле торжествует добро и жизнь",
 - подумал Георгий Константинович. 

Утешаясь с минуту зеленеющим деревом, он затем велел позвать заместителя по 
артиллерии, и скоро по каменным приступкам взбежал собранный, добродушный, 
совсем не под стать богу войны, кем звался по праву принадлежности к артиллерии,
 генерал Казаков. 

- Василий Иваныч, - запросто обрат