Замолчали многие дома. Изредка из окон 
раздавались одиночные выстрелы или очереди автоматов, и наступала полнейшая 
тишина. Над фасадами зданий все чаще стали появляться белые флаги, из домов 
выходили солдаты в длиннополых шинелях, цивильные в кепках и, поднимая руки, 
брели к кирхе. Только один дом, покрашенный в обыкновенный коричневый цвет, но 
с длинными и округлыми, как в церквах, окнами, продолжал частить огнем. 

Костров дал знак артиллеристам. 

Снаряды попадали в бойницы нижних этажей. Но дом еще злобствовал, стреляя из 
пушек, затащенных наверх. Тогда гаубицы, сделав небольшой доворот вправо, 
ударили в стену, рядом с зияющими пробоинами, и стена рухнула, заваливаясь на 
проезжую часть квартала. 

Танки, принимавшие участие в обстреле окон, откуда велся огонь, уже 
продвинулись дальше за квартал. Костров выделил в помощь Нефеду Горюнову двух 
автоматчиков, чтобы сдать военнопленных на пункт сбора, и повел штурмовой отряд 
следом за танками. 

Несколько часов кряду без передыха штурмовой отряд вел борьбу в развалинах. У 
Кострова и у его солдат шинели и гимнастерки были красные от кирпичной пыли, 
брюки пообтерлись до того, что стали видны голые колени. Лица у всех грязные и 
мокрые от пота. 

Усталость валила с ног. 

Алексей Костров думал: сейчас бы дать команду всем прилечь вон там, в 
палисаднике стоявшего в глубине особняка. Деревья из-за черной решетки белеют, 
как в снегу. Но это не снег. Уже зацветают груши. Костров вспомнил, что у него 
на родине, в средней полосе России, в это время весны первыми цветут груши. При 
мысли о доме засветились глаза. "Как там Верочка? Милая моя Верочка", - подумал 
он и поглядел на солдат, пряча в глазах тоску. Ему нельзя быть сентиментальным 
и распускать нюни нельзя. 

Вон опять захлопали пулеметы. Костров видит, как очередью срезало ветку и она, 
падая, рассыпала по воздуху белые лепестки. Костров велит всем укрыться и на 
уничтожение пулемета, бьющего из углового окна особняка, посылает двух солдат с 
гранатами. Они подкрадываются с боковой стены к фасаду и кидают гранаты в окно. 
Слышится грохот. Проходит минут пять ожидания. Пулемет опять оживает и клокочет 
еще злее. 

Проходящий мимо танк обрывает его свирепую жизнь. Из пролома в стене теперь 
медленно чадила серая пыль. Танк остановился у чугунной ограды, открылся 
верхний люк, из него выглянул с лицом в пластырях Тараторин. За время уличных 
боев они с Костровым успели притереться друг к другу. Он помахал рукою и весело 
пробасил: 

- Дружок, привет! Гитлер не проезжал здесь? 

- Нет, - всерьез ответил Костров. 

- Жалко, слышали мы по радио... немецкую речь... Якобы он свадьбу сыграл с Евой 
Браун. 

- Да ну! - удивился Костров. - А почему он должен проезжать здесь? 

- Свадебное путешествие по развалинам Берлина. Это же прелестное зрелище - на 
память! 

- Да, фюрер хотел этих развалин - и получил сполна! 

Они раскурили по немецкой сигаретке - безвкусной, как солома. 

- Фриц с тобой всё? - кивнул Тараторин в сторону фельдфебеля. Прижали - 
деваться некуда, вот и... поворот в мозгах! - Тараторин выпустил виток дыма. - 
Но я не совсем доверяю немчугам. 

- Почему? 

- История показала, - продолжал Тараторин, - во второй раз мутят свет!.. 

- Научит война и тех, кого еще не научила! - убежденно возразил Костров и 
кивнул в сторону немца-переводчика. 

На мотоцикле подкатил связной. Он передал устный приказ командира дивизии после 
занятия этого рубежа остановиться на ночь, выставить посты, а самому Кострову 
прибыть на совещание в штаб. 

Когда Костров распрощался и со связным мотоциклистом, и с капитаном Тараториным,
 к нему подошел фельдфебель-переводчик. 

- Герр... Товарищ подполковник, - заговорил он, как на исповеди. Когда я попал 
в плен, к нам приходили в лагерь коммунисты-эмигранты. В вашей стране есть 
много таких, да, да! Мы много говорили. Ночь, светит луна, а мы - говорили... Я 
не верил сперва, считал: пропаганда. А потом узнал, чего хотел для рабочих и 
крестьян всего мира, и в том числе для немецкого пролетариата, ваш вождь Ленин. 
И я взялся читать его труды... О, фантастично много читал и поверил Ленину... 
Со мной беседовал писатель Вилли Бредель, потом депутат рейхстага от 
коммунистической фракции Вильгельм Пик. Лев по силе воли, а сердцем добрый. У 
меня личная симпатия к нему... 

Слушая, Костров мысленно нетерпеливо спрашивал: "Ну зачем этот рассказ сейчас?