реставая в душе тревожиться и ждать 
печального для себя конца. 

Последовал огромной силы взрыв, камни кидало так далеко, что они летели через 
дом с белым флагом и падали на крышу, на противоположную сторону улицы. Все 
невольно съежились и сидели в оцепенении, опасливо поглядывая на затянутое 
дымами, уже развидневшееся от восхода солнца небо. 

Переводчик Вилли сказал жителям, что дом взорвали потому, что в нем засели 
фашисты, которые, несмотря на все уговоры сложить оружие, не хотели этого 
делать и продолжали вести войну; что же касается вот их, выведенных из подвала, 
то их жизнь спасена, и им нечего дрожать за свою судьбу. 

Костров уже хотел было сказать что-то всем, попрощаться, но тут вызвался все 
время молчавший костлявый старый немец. Он говорил тихо и неторопливо, стараясь 
вложить душу в свои слова. Он говорил, а женщины в знак согласия кивали 
головами. 

- Они от всей души благодарят русского офицера, спасшего их и детей от гибели, 
и просят назначить цену, сколько это будет стоить, - сказал Кострову переводчик.
 

Костров заулыбался и ответил, что у русских, советских солдат не принято 
откупаться на войне деньгами или чем-либо еще и спасли жителей потому, что так 
было надо, иначе поступить не могли. Так как в подвале немцы просидели долго и, 
наверное, голодны, то их покормят, дадут консервы, а солдатам надо уходить 
дальше - их ждут бои. 

Старшина Нефед Горюнов вынул из брезентового вещмешка три пачки галет, две 
банки консервов, одну - с рыбой, другую - со свиной тушенкой, нагрузил всем 
этим старика, у которого глаза наполнились слезами, и поспешил догонять 
уходящих товарищей, оглянулся и помахал на прощание рукою. 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ 

Они двигались по улицам Берлина, занимая дом за домом, улицу за улицей. На 
время смолкший от грохота и унявшийся в пожарищах город возвращался к работе 
войны: опять зачастили ухающие удары подземных взрывов, треск рвущихся снарядов 
и мин, стукотня автоматов и пулеметов: город стонал и вздрагивал, город горел. 

Продвигаясь по берлинским улицам, подполковник Костров замечал, что сами здания 
- темно-серого, чаще коричневого цвета - придавали городу какую-то гнетущую 
мрачность. Впечатление это создавалось не оттого лишь, что сейчас берлинские 
улицы заволакивали дымные пожарища. Таким удручающе мрачным город, похоже, был 
и раньше, до войны. И как ни вглядывался Костров, пытаясь среди серых и 
коричневых громад строений найти хотя бы один дом светлого тона, - не находил. 
Он невольно подумал о том, что фашистские правители словно нарочно понуждали 
выкрашивать дома в темно-серый и коричневый цвета, чтобы придать городу и 
внешний облик казарменно-мрачный, воинственный и устрашающий. Представил он, 
как по улицам, стесненным тяжестью этих мрачных домов, под звуки пронзительных 
флейт и барабанов шествовали колонны солдат и штурмовиков, одетых тоже в серые 
и в коричневые мундиры. 

"Все предусмотрели. Даже этой мрачностью домов и мундиров давили на людей, 
запугивали, понуждали подчиняться..." - раздумывал Костров. 

Мысли его перебил подбежавший Вилли, он сказал, указывая на высоко вздыбленный 
шпиль здания: 

- Кирха. Я оттуда. Пойдемте, прочитаю вам прокламации... 

Костров с товарищами из отряда перебежал к кирхе. 

На стене черными готическими буквами выведено воззвание. Вилли вслух стал 
читать: 

- "...Я горд тем, что в эти тяжелые дни мне приходится быть руководителем 
города. Я могу констатировать, что в Берлине господствует решительный боевой 
дух и нет ни малейшего следа настроений к капитуляции. Белые флаги не будут 
вывешены. Трусость и пресмыкательство не найдут места в наших сердцах... 

Большевизм в столице - это был бы ужас без конца... Значительные силы 
подкреплений защитникам Берлина на подходе.