го убежища, скользнул по стене и остановился на 
обитой жестью двери. Костров подергал за ручку, дверь не подалась. Вдвоем - 
Костров и переводчик - взялись за медную рукоятку, нажали с силой, дверь не 
открылась, но затрещала. Кто-то изнутри подал голос, переводчик Вилли ответил 
ему вежливо, чтобы вышел. Дверь отворилась, и Костров увидел, что в освещенной 
неярким светом переносного фонаря подвальной комнате, прижимаясь друг к другу, 
сидели женщины и дети. 

Завидев русских воинов, они перепугались и шарахнулись в угол, подминая друг 
друга. Женщины истошно голосили, дети плакали, лишь один старик с изможденным 
лицом скелета шагнул к порогу навстречу русским и что-то молвил по-немецки, еле 
шевеля губами. 

На. Кострова и его товарищей смотрели огромные в своем ужасе застывшие глаза. 

- Старик, - обратился к нему и ко всем обитателям подвала Костров, и переводчик 
повторял следом за ним. - Вероятно, вы думаете, что пришли русские и пришел ваш 
конец, пришла ваша смерть. Но это враки и дурман фашистской пропаганды. Красная 
Армия, вот мы, поверьте мне, - Костров приложил руку к сердцу, - не воюем с 
мирными жителями. Поэтому я предлагаю вам спокойно выйти из подвала. 

Он взглянул на часы, времени было половина четвертого. "Боже мой, уже должно 
светать", - встревожился Костров. 

Время будто подхлестнуло командира. Костров сразу представил: с утра пойдут в 
атаку немецкие танки, которые стоят сейчас где-то на смежных улицах, пойдут в 
атаку с автоматчиками и фаустниками: Путь для немцев открыт, никто их не 
задержит. А тут приходится возиться с этими полоумными, калеками да 
несмышлеными. Все решали считанные минуты, и Костров дал команду: 

- Вывести людей силой! 

Переводчик Вилли Штрекер грозно говорил одно и то же слово: 

- Цурюк! 

- Цурюк! - повторяли солдаты, подходя к немцам, чтобы вытолкнуть их вон. Вопли 
отчаяния раздались под сводами подвала. Женщины прижали к себе вцепившихся 
детей, сами защищаясь руками. Солдаты остановились в нерешительности, ни у кого 
не поднималась рука хоть на время отнять у матери ребенка. 

- Выводить немедленно! Нечего церемониться! - натужно, через силу закричал 
Костров. 

Немец-переводчик отчаянно схватил одну женщину за руку, вывел из тесной комнаты 
в проход подвала. Смелее и решительнее действовали и солдаты, хватали кого 
попало и тащили к выходу. Цепляясь друг за друга, за малейшие выступы, женщины 
упирались. Яростно защищались матери: царапались, кусались, кричали, слали 
проклятия тем, кто... спасал их от гибели. 

Последней вынесли забившуюся в угол женщину с разметанными волосами. Она была 
тяжелая и какая-то рыхлая. Худыми и кажущимися необыкновенно длинными ручонками 
в нее вцепилась девочка, восклицая сквозь рыдания: "Мути! Мути!" 

Но мать не приходила в сознание. Так и снесли, вялую, безжизненную, в 
палисадник соседнего дома с белыми флагами, и, когда уложили ее на траву, 
девочка все время хотела приподнять голову матери, чтобы она не падала так 
страшно и не склонялась набок. Девочка окликала, теребила за руки, за лицо, 
чтобы мать наконец заговорила с ней, пыталась ласкать ее, поднося ей к лицу 
пучок зеленой травы, - мать была мертва. 

Вилли Штрекер взял девочку на руки, гладил по голове, желая успокоить, а она, 
ничего не понимая, хныкала: "Мути, мути", и глаза ее от страха были огромные, 
горящие... 

Подошел инженер. Он сказал, обращаясь к переводчику, чтобы жители не боялись, 
так как сейчас последует взрыв дома, и добавил, чтобы скорее все прятались. 

С перепугу жители хлынули в дом с белыми флагами. Немного пообвыкли, украдкой 
поглядывали на русских солдат, еще не п