утся часа, чтобы под разными предлогами бежать из 
мрачного подземелья, из самого Берлина. Только бежать. И когда выпадает 
Малейший счастливый случай, за него яростно цепляются, как утопающие. 

- Надо срочно кому-то выехать в эти армии, - с уверенностью знатока заявляет 
Геринг. Он поджимает выжидательно тубы. 

Поразмыслив, Гитлер и на это дает согласие. Скоро Риббентроп уезжает на север, 
туда же отбывает и Гиммлер, оставив в бункере за себя своего уполномоченного, 
всесведущего и преданнейшего генерала Фегелейна, женатого на сестре Евы Браун. 
В свою очередь Геринг решает убраться на юг, в Берхтесгаден, ведь там готовятся 
запасные позиции для руководства империей. Гитлер понимающе кивает ему, не 
чувствуя никакого подвоха. Кажется, на этот раз ему изменила интуиция. А Геринг 
доволен. Он потирает живот пухлыми ладонями и говорит: 

- Прощайте, мой фюрер, и ждите от меня решительных мер... 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ 

Захватисто и остервенело горел Берлин. Пожарища холстом протянулись во всю ширь 
улиц, и языки пламени выбрасывались из окон и проемов дверей, как из горловин 
печей, - этот огонь гудел, скрипел, выл, шипел, захлестывая все новые дома и 
новые улицы. 

От огня было нестерпимо: плавился металл, накалялся добела камень. 

Сражались подземелья и этажи уцелевших домов. 

Это сразу, как въехал в черту города, почувствовал на себе капитан Тараторин. 
Головной танк, раньше всех пробившийся к баррикаде, тут и захряс, подбитый 
коварным фаустпатроном. Экипаж, за исключением убитого наповал 
механика-водителя, вылез через нижний люк, но танк совсем не покинул, а остался 
под ним в ожидании ночи, чтобы отбуксировать машину к своим. Капитан установил, 
что всплески огня тяжелого оружия вырываются из окон полуподвальных помещений, 
с этажей негорящих домов, порой даже с верхних, куда, видимо, волоком по 
лестничным клеткам были затащены орудия. Дав команду остальным экипажам 
укрыться, капитан сам отъехал за угол дома, в проулок, вылез из танка и начал 
наблюдать из-за железной решетки, забравшись на саму ограду. Откуда-то угодила 
в решетку мина, искры пламени и звон металла, казалось, взметнулись у самого 
лица. От неожиданного испуга Тараторин прикрыл глаза, а мгновением позже 
поспешил укрыться в танке. 

Только сейчас Тараторин убедился, что по нему стреляли подростки в коричневых 
мундирах, засевшие за противотанковыми заграждениями. Они то и дело перебегали 
от укрытия к укрытию, что-то громко выкрикивая и не переставая стрелять теперь 
уже по танку. Сколько раз вот так приходилось Тараторину сидеть в танке, под 
обстрелом минометов или пушек, и он никогда не мог привыкнуть к этому ужасно 
неприятному ощущению, когда снаряд или мина, ударяя по броне, осыпали осколками,
 а внутри раздавался страшный, как в пустой бочке, гул, брызгала отовсюду в 
лицо окалина, оглушающий звон словно раздирал перепонки. В танке становилось 
невыносимо. Пытаясь найти позицию миномета, Тараторин наклонился вперед и 
напряженно уставился прищуренными глазами в смотровую щель. Пересохший язык 
лихорадочно лизнул губы. Стало душно, как в парной бане; капитан вытер рукавом 
комбинезона обильный пот. Миномет снова выстрелил, и по звуку угадывалось, что 
бил он из груды булыжника, сваленного на проезжую часть улицы. 

Тараторин снова вытер рукавом лицо. Перед ним лежала широкая улица на карте она 
называлась Франкфуртер-аллее - и была перегорожена баррикадой: внавал лежали 
битые камни, бетонные глыбы от разрушенных домов, остовы сгоревших автобусов, 
набитые мешками с песком и булыжником, перевернутые трамваи, и все это 
крепилось забитыми в землю железными балками и было оплетено ржавой колючей 
проволокой. И среди этих нагромождений то и дело мелькали лица. Совсем молодые, 
безусые. 

Юнцы за баррикадами поначалу храбрились. Еще бы! Им приказано стоять за фюрера 
насмерть, они и сами поклялись не пропустить большевистские войска в Берлин. 
Когда у баррикады был подбит русский танк, а второй укры