ослепленные диковинным 
для них оружием. Они не отвечали огнем и в момент, когда передовые цепи 
наступающих достигли первых траншей. 

Советская артиллерия, сопровождая пехоту огнем, продолжала гвоздить по ближним 
тылам. Снаряды летели над головами с захлебывающимся клекотом, порой падали 
совсем близко впереди, едва не обдавая горячими осколками солдат. 

Стрелки подходили к подступам высот. Кое-где уже поднимались на взгорье. Но в 
это время немцы начали оказывать сопротивление. Будто очухались и от 
артиллерийского шквала, и от ослепившего их прожекторного света, от всего, что 
рождает оцепенение и страх. И хотя страх еще остался, потому как фашисты 
чувствовали свою неизбежную скорую гибель, но шок, видимо, прошел, и они начали 
перебегать с тыла на гребни высот, залегали там в заранее устроенных каменных и 
бетонированных гнездах и палили из всего, чем только можно стрелять, - из 
пулеметов, автоматов, минометов. 

Наши стрелки стали залегать: с продольного, сквозного бега перешли на короткие 
перебежки. Все чаще и чаще, точно спотыкаясь, падали раненые. 

- Эх, мать честная!.. - вскрикнул кто-то, оседая на землю. - Нет, сдюжу... 
Доберусь до Берлина, - и пополз, пополз вперед. 

Костров услышал этот страстный голос, подивился упорству солдата и пожалел, что 
ранило его совсем некстати. 

Неприятель начал оказывать еще большее сопротивление, и Костров вызвал по 
переносной рации командира полка, прося у него поддать артиллерийского огня. 
Привстав, оглянулся назад, свет прожектора ударил ему в лицо, он зажмурился, 
затем понемногу привык различать движение на местности. 

В свете прожекторов, разбрасывая впереди себя длинные прыгающие тени, двигались 
к высотам наши танки. 

Фашистские солдаты злобствовали и теперь вели стрельбу отовсюду: с деревьев, 
из-за камней, с крыш ближнего селения. Загорелся один наш танк, второй... 
Чадные клубы дыма поползли от машин, на одном танке взорвался бак с горючим. 
Громадное пламя с черными подпалинами вспыхнуло разом, взлетело кверху и тотчас 
как-то тихо исчезло, будто расплавилось в вышине. Немного погодя пламя поползло 
по корпусу, загорелся металл. 

В воздухе вис спертый кисло-сладкий запах пороха и одуряющий чад не то газоли, 
не то нефти. Эти запахи гари особенно остры на талой земле и в апрельском сыром 
воздухе. Алексей Костров ощущает: голова тяжелая, даже немного поташнивает. И 
чувствуется усталость. Болят колени: пришлось то и дело залегать, падать со 
всех ног и ползти по каменьям, оставленным на ноле. Но стоит ли на это обращать 
внимание? Не беда. Да и некогда. Вон уже головная цепь оседлала гребень холма, 
уже ворвалась во вторую линию траншей, связанных между собой огнем 
долговременных земляных укрытий. Все видно убийственно ясно. Стрельба ведется 
отовсюду, воздух полосуют трассирующие пули, они летят в небе красным и желтым 
ожерельем. Над головой тонкий посвист пуль, того и гляди, заденет - надо 
пригибаться. Заглядевшись на движущиеся ряды солдат. Костров нечаянно угодил в 
яму. Не ушибся. Было мягко. Огляделся: яма сплошь завалена трупами немецких 
солдат. Костров брезгливо выбрался оттуда, стал продвигаться дальше. Послышался 
звук, похожий на шорох или фырканье. Что бы это могло быть? Ах, да это 
фаустпатрон! Уничтожить его можно так же мгновенно, как мгновенно он дает о 
себе знать своим выстрелом-фырканьем. 

Стрельба фаустпатронами учащается, хвостатые мины летят, судя по фырканью, 
куда-то через голову. Костров оглянулся: так и есть, охотятся за танком, 
который движется чуть правее стрелков. Костров подзывает солдат и приказывает 
по звуку выстрела находить, откуда бьют фаустники, и уничтожать их. Но что это 
с танком? Он хотя и двигался, но башня не вращалась, стояла на