асписана цветным узором. - Время 
пришло поить коняг. 

- Я вас долго не буду задерживать, - заторопился секретарь. Скажите, вы писали..
. Бумага пришла к нам из ЦК... Ваша докладная записка на имя товарища Сталина. 

Митяй уже переболел душою с этой своей жалобой, а сейчас, при известии из уст 
секретаря райкома, сердце у Митяя зашлось, кровь хлынула к вискам. Он уже 
намерился было пожурить и секретаря за медлительность с разбором жалобы, но 
помешала пришедшая с гумна Верочка. 

- Я хворост принесла, куда сложить? Он мокрющий... 

- Верочка, нельзя тебе тяжести носить, - спохватился, вставая, Митяй. - На 
восьмом месяце знаешь что может быть... 

Он перехватил из рук снохи вязанку хвороста, отнес в сенцы. Задержался там, 
соображая: "Стало быть, попал мой письменный доклад в точку... Умняга у меня 
сват. Вот пусть теперь партейный секретарь распутывает. Ишь, сам заглянул, а не 
позвал, как допрежде... А так бы и на вожжах не затянуть в избу... Пускай 
ре-а-ги-рует, - нараспев протянул Митяй и погрозился в провал сенцев. - А 
зачнет волынить, тень на плетень наводить - телеграмму отобью: мол, так и так, 
мою жалобу под сукно сунули". 

- Что же, товарищ Костров, - услышал он вдруг за спиной голос собравшегося 
уходить Селиверстова. - Будем принимать меры и дальше... Прокурор уже 
обследовал порубку, кое-кому уже нагорело... Виновных предадим суду... Дадим 
вашей докладной публичную огласку. 

- Воля ваша, - кивнул Митяй. - Только я от правды не отступлю. 

Вечером в Ивановке, в отведенной под клуб церкви, что стоит на краю села, 
проводился общий сход. И оттого что звуки под высоченными сводами были гулкими, 
раздававшиеся речи казались особенно внушительными. Гром и молнии посылали 
колхозники на председателя артели, обвиняя его во всех грехах - и в пьянке, и в 
растранжиривании семенного фонда, и в потакании порубке садов, а кто-то бросил 
из зала реплику: "Вражина!" 

- Что вы меня к контре причисляете? - вскипел Лукич. - Я пролетарского 
происхождения. Вот этими руками голову контре рубил! кричал он, глядя на 
секретаря райкома, ища у него глазами защиту. 

- Потерпите, Кузьма Лукич, вам будет дано слово, - остановил его Селиверстов. 

- Обидно ведь, товарищ секретарь, - развел он руками и метнул глазами по 
сидящим в зале, ища у них сочувствия. - Я эту контру саблей надвое раздваивал. 
Буденный фактическую справку даст, как я воевал у него в Конармии. 

- Твои заслуги при тебе, не отнимаем, - сказал Игнат, выходя на середину зала. 
- И мы, граждане-товарищи, не попрекаем за то, как воевал в прошлом Лукич... Мы 
его критикуем и, ежели не послухается, будем критиковать за партизанщину в 
мирских делах... Порубил сады, а кто давал на это право? С кем совет держал? Ни 
с кем. Почему подпустил к садам грузовики из района, с какой-то прядильной 
фабрики? Разбазарил фураж, семенной фонд... Тоже единолично... Любой вопрос, 
нет бы на общий сход вынести, решает самолично... 

- И закладывать любит! - послышался женский голос из зала, это сказала Христина 
под общий хохот схода. 

- И то верно, недурен пригубиться, - продолжал Игнат. - Ежели кто перечить 
станет ему - палкой своей размахивает, норовит ударить... Это ли не 
партизанщина? Самая неприкрытая! Нет, Лукич, так дело не пойдет. И учти: палка 
о двух концах... - погрозил Игнат, садясь на длинную скамейку. 

- А что товарищ Костров по этому поводу думает? Он же на прием ездил, - сказал 
секретарь райкома. 

- Выступи, Митяй! - попросили люди. 

Митяй встал, откашлялся, будто готовясь к длинной речи, а сказал кратко: 

- Мое мнение известное. В докладной жалобе записана вся речь. А больше добавить 
не могу, не приберег факты, - и Митяй сел. 

- А где