емли и с этажей. Поэтому держаться вместе. 

- Разумеется, - отозвался Тараторин. - Без прикрытия бронею твои стрелки будут 
выбиты. Но и мои коробки будут гореть, как копенки, от фаустпатронов. Эти 
фаустники дьявольски опасны, и вся надежда на вас, на пехоту. Значит, посадим 
парней на танки, и оберегать друг друга - лады? протянул огрубелую ладонь 
Тараторин. 

Затем они принялись изучать местность по карте, мысленно двигаясь от рубежа к 
рубежу... 

- Ну, до встречи в Берлине! Бывайте, карасики, - сказал на прощание Тараторин и,
 пыхтя, грузно вывалился из землянки. 

К вечеру Костров пошел в траншеи, чтобы навестить солдат, потолковать. Он 
всегда это делал, когда выпадало затишье. Кутаясь в плащ-палатку, он 
вглядывался в темноту, на мерцающие ракеты. Ракеты висят долго-долго, и с них 
капают огненные сосульки. Будто сползают по невидимому стеклу. Потом ракета 
потухает, и густеет темнота. Холодом веет от этой мерклой темноты. Почему-то 
подумал сейчас о товарищах, с которыми начинал войну, о погибшем в первом же 
бою Семушкине (прекрасный был капитан-белорус), вспомнил Степана Бусыгина - где 
он теперь? 

"Начинали вместе, а удастся ли свидеться под конец - не знаю", размышлял 
Костров, и от какого-то беспричинно-тревожного предчувствия заныло сердце. 

...А в траншеях - говор, неумолчный и беспокойно волнующий. 

- Сдается, последняя... - басит пулеметчик, конопатый и злой на лицо. 

Услыхав этот голос, подполковник Костров не сдержался: 

- Что последняя? 

- Высота вон... - солдат махнул рукой вдаль. - Кажись, Зееловой зовется... 

- Само собой, - в тон ответил Костров, подумал, прежде чем досказать: - 
Овладеем Берлином, тогда и высот не будет! 

ГЛАВА ПЯТАЯ 

Жалобе Митяя дали ход. Круто заварилась каша. Приехали в Ивановку не какие-либо 
второстепенные уполномоченные, а сам секретарь райкома Селиверстов с прокурором,
 которого мало кто знал и в лицо и по фамилии. Прежде всего секретарь райкома 
пожаловал в дом Кострова и еще с порога, увидев главу семьи, заулыбался, как 
давно знакомому: 

- А-а, дорогой товарищ Костров, рад с вами повидаться. 

- Мое почтение, - откланялся Митяй. - Да проходите, садитесь. Лавки у нас... 
Отдельного кресла нет. 

- Что вы! Насиделся в кресле, - рассмеялся секретарь райкома. - На лавке 
удобнее, за компанию... Как вы поживаете? - спросил, оглядывая небогатую, но 
чисто прибранную избу. 

- Жизнь, она в нас самих заключена, - рассудил Митяй. - Как устроим, дадим ей 
направление, так и будет течь. 

- Ишь как мудро толкуете, - похвально отозвался Селиверстов. - Если бы все 
крестьяне так думали и поступали, мы скоро бы с военной разрухой покончили. 

Митяй отрицательно покачал головой: 

- При наших фактических безобразиях не шибко поруху залатаем. 

- Почему? Кого в этом винить? 

- Виноваты мы сами. Не хочу поклеп возводить на всех, а не перевелись... - 
Митяй не кончил говорить, хотел удалиться, чтобы слазить в подвал за соленой 
капустой, но Селиверстов удержал его. - Али гребуеге? поглядел на него сумрачно 
Митяй. 

- Нет-нет, что вы, товарищ Костров. Капусту я люблю. На досуге, когда с дедами 
разделаемся, не прочь и по стопочке с вами распить. А сейчас некогда. 

- Так дозвольте узнать, по какой причине ко мне заглянули? 

- Причина веская, - с живостью продолжал Селиверстов. - Слыхал, в столицу 
ездили? 

- Ездил, - напрямую сознался Митяй. 

- Ну, как там, стоит Москва стольная? 

- Стоит, - односложно отвечал Митяй. 

- И Кремль видели? 

- Видел. Кабы Кремль не видать, зачем и ехать в Москву, деньги транжирить - они 
не валяются. 

- Да, товарищ Костров, есть в вас хозяйская жилка. А из официальных лиц никого, 
как говорят на Украине, не шукали? 

- Зачем шукать? Меня позвали, приглашение имел... - ответил Митяй, а про себя 
подумал: "Пытает меня. Хитрущий же партеец! Водит вокруг да около, а наскрозь 
видит". И чтобы не играть с ним в бирюльки, спросил напрямую: - Так, извиняюсь, 
нельзя ли ближе к делу? Какая во мне нужда? А то мне некогда, - Митяй поглядел 
на висевшие стенные часы, крышка которых была