ть крестьян за 
колхозы... Виделась ему фигура политрука, поднявшего пистолет над окопом, и 
лавина атаки... Мысли перемешались... Почему-то вспомнил и свою поездку на Урал,
 и ответный приезд шефов. Во многих полках они выступали, и слово уральцев 
роднило и сплачивало солдат с теми, кто ковал и эшелонами отправлял на фронт 
оружие и технику из уральской стали, которая перешибла крупповскую... Слышались 
ему запросто, как нечто обыденное, произносимые на собраниях, на митингах 
заверения и клятвы солдат, готовящихся свернуть шею врагу у стен Берлина. И все 
это, как и многое другое, соединялось в единое целое, чему посвящали себя 
партийные организации, парторги, политруки... 

- Да-а, вот думаю... - заговорил Иван Мартынович. - Какой же магической силой 
обладает наша партия! Мы, только мы сбили с Европы оковы порабощения, успокоили,
 в сущности, всю планету. Это не громкие слова, а сама действительность. И вот..
. к решающему штурму готовимся... И тронул меня твой поступок... 

- Какой, товарищ комиссар? - называя его по старой привычке, спросил Костров. 

- Ну, как же... Война уже свертывается, а ты шагнул первым... Добровольцем! 

- Не мог иначе, - запросто, совсем буднично ответил Костров. 

Они шли дальше. В темноте леса урчали машины. И Гребенников и Костров знали, 
что это подтягивают с тыловых рубежей танки, артиллерию - все туда же, на 
плацдарм за Одером. Танки и пушки подвозят к фронту на железнодорожных 
платформах, укрытых для маскировки совсем по-мирному копенками сена. 

- Пахнет как чудно, - вздыхает Костров. - Нашим луговым разнотравьем! 

- Соскучился? Как там поживает Верочка? 

- Пишет. Ждет не дождется, а мы еще не управились... 

- Управимся... Себя береги. Ты теперь не один... Верочка ждет сбереженного. - 
Иван Мартынович улыбнулся: - И поверь, у меня глаз наметанный... сын у тебя 
будет. 

Помолчали. И то ли с радости, а может, от предчувствия чего-то опасного в бою, 
на глазах у Алексея проступили слезы, и он отвернулся, устыдясь старшего 
товарища. 

На фронте все делается без проволочки. Вот и Костров только что заикнулся, дал 
согласие добровольно пойти в штурмовой отряд, как был сразу назначен командиром.
 На другой день он уже переселился в блиндаж батальона. И вновь почувствовал 
себя в столь привычной среде. Прибыв на наблюдательный пункт, устроенный на 
гребне гористого берега Одера, Костров застал там командира танковой роты 
капитана Тараторина. С ним штурмовому отряду Кострова придется совместно 
действовать на берлинских улицах. Был этот Тараторин тридцати двух лет от роду, 
мобилизованный в войну из запасников, толстый, плотный, как сбитень, с лошадино 
раздувающимися ноздрями, невероятный шутник и циник. Не успел Костров войти в 
землянку, как Тараторин шагнул ему навстречу, обнял мускулистыми руками и, 
ощутив свисавший с плеча резиновый протез, ни слова не обронил. А уже минутой 
позже, словно желая подзабавить, загудел: 

- Карасики, не будь я сын собственных родителей, если не доберусь до этого беса 
с челкой и его любовницы Евы Браун. 

- А Ева-то зачем тебе понадобилась? - спросил Костров. 

- Это уж посмотрим. Будет зависеть от ее поведения. - Тараторин от удовольствия 
потер руки. - Охотно бы пощекотал. 

- Дикое желание, - поморщился Костров. 

- А что имеешь в виду? - нарочито напустился на него Тараторин. 

- Твоей щекотки она не примет, - прямодушно ответил Костров. 

- Щекотка щекотке рознь. Я ее, стерву, вместе с этим олухом заарканю! 

Костров, посмеявшись, заговорил о том, как мыслит себе держать взаимодействие. 

- Наступать без взаимной поддержки пагубно. В городе стрельба будет вестись 
отовсюду - и с