дыбленные Зеелевские 
высоты лежали вдали, как уставшие горбатые верблюды, на них и окраска 
напоминала шкуры - серо-бурые. 

- Много еще крови прольется, пока перевалим через эти высоты, обронил кто-то 
сокрушенно. 

Обронил нехотя, но все разом умолкли при мысли о крови, о смерти. Немецкая 
полоса обороны и далее, километрах в десяти лежащие Зееловские высоты казались 
недоступными; все было сильно укреплено и дзотами, и врытыми в землю танками, и 
расставленными минными полями, проволочными заграждениями; в каждом холмике и 
каждом взгорке таится смерть. 

* * * 

Шел отбор в штурмовые группы. Без них не обойтись, поскольку бои предстоит 
вести неимоверной тяжести - в крупном городе. Об этом речь повели на 
расширенном заседании Военного совета фронта. Идею подал генерал Чуйков, чья 
армия прославила себя в Сталинграде. Он так и сказал: "У нас тактика 
сталинградская. Поведем борьбу на этажах! Как это понимать? Война в городе 
перенесется в запутанные лабиринты улиц, на этажи, а для успеха необходимо 
сколотить штурмовые группы. Будем создавать их по приказу, назначая наиболее 
закаленных и опытных командиров и солдат..." 

Идея Чуйкова захватила всех. Не удержался высказаться и начальник политотдела 
армии Шмелева - Иван Мартынович Гребенников, тоже ветеран-сталинградец. По его 
мнению, создать группы по приказу не составит труда. Но приказы-то выполняют 
живые люди, и у них есть сердца и есть разум. Не лучше ли обратиться к тем, кто 
пойдет добровольно? 

- И поверьте моему слову, шагнут коммунисты вперед... Так уж воспитаны партией: 
где труднее, там - коммунисты. 

Военный совет и лично командующий маршал Жуков решили: быть посему! 

Прослышав о создании мобильных штурмовых групп и отрядов, Костров заглянул в 
свой бывший батальон. Заглянул в качестве представителя штаба армии. Попал как 
раз вовремя. Вечерело. В подлеске, пахнущем прелью прошлогодних лежалых листьев,
 строится батальон. 

Слово берет начальник политотдела Гребенников, прибывший в самый час построения.
 Говорит о боевом пути: тысячи километров через поля и водные рубежи, через 
огонь и смерть привели нас к стенам Берлина. И на этом пути душою и сердцем 
всегда были коммунисты и комсомольцы, люди особой породы... "Почему он так 
долго говорит? Надо ли кого-то убеждать?" думает Алексей Костров, стоящий сбоку 
от строя, касаясь рукою мокрого ствола дерева. Оказывается, надо. Дело 
серьезное. И наконец начальник политотдела подошел к самому главному и 
последнему: бои на берлинских улицах предстоят жестокие, фашисты явно не хотят 
сложить оружие и сопротивляемость не утратили. К тому же сражаться доведется в 
тесноте бесчисленных улиц и кварталов, в домах, на лестничных клетках и этажах. 
Нужны штурмовые группы и отряды, говорит далее начальник политотдела и обводит, 
взглядом строй, спрашивает, кто желает вступить в отряды добровольцем? 

Строй молчит. Молчат люди, но так и надо: прежде чем решиться, следует все 
взвесить. Длится минута-другая. Стоят напряженно, плечо к плечу, и молчаливо, 
словно в ожидании сигнала к рывку. И кто подаст этот сигнал? У Кострова заходит 
сердце от волнения. И он, мысленно уже шагнув, спрашивает: 

- Разрешите стать в строй? 

- Становитесь! - отвечает начальник политотдела и громче обычного произносит: - 
Добровольцы, шаг вперед! 

Делает шаг Костров уже из строя, начальник политотдела морщится, желая в чем-то 
упрекнуть его, а он с твердостью говорит: 

- Я - коммунист. 

Следом за ним делают шаг вперед многие коммунисты и комсомольцы. Поредели 
оставшиеся. С левого фланга кто-то поднимает руку. 

- Рядовой Тубольцев. Дозвольте вопрос? - произнес солдат. 

- Слушаю вас. 

- Это что же получается?.. Коммунистов и комсомольцев берут, а нас... Вроде 
позади... Нехорошо получается. 

- Добровольцев отбираем, всех... 

- Тогда и я, - сказал Тубольцев и шагнул в новую шеренгу. 

- Товарищ полковник! - доложил Костров. - Вперед вышли все! 

- Спасибо, товарищи! - произнес Гребенников. - От Командования спасибо! 

Гребенников и Костров шли рядом. Костров не посмел первым заговорить и 
чувствовал себя в какой-то мере виноватым, что вот так опять улизнул из штаба. 
А Иван Мартынович мысленно был уже далеко-далеко: думалось ему и о тяжких 
испытаниях, выпадавших на его долю, когда приходилось вместе с товарищами из 
укома усмирять восставшее кулачество на Тамбовщине, агитиров