- Шмелев?.. - нехотя спросил Сталин и смолк. 

- Питерский, из народа. Перед войной был посажен, а сейчас командует армией, 
генерал. Достойный похвалы, умный, волевой... 

Для Сталина сейчас был неприятен этот разговор. И, шагая по мокрой дорожке, он 
обдумывал, что ответить маршалу. 

- Товарищ Жуков, когда большое и сложное создаешь, обязательно ошибки будут. 
Без этого нельзя. Тем более за всем уследить невозможно. Но наши действия в 
основе своей оправданы. Время все расставит по своим местам. 

Ответ был не совсем убедительный, и Сталин, понимая это, хотел добавить что-то, 
но не добавил, не вернулся к прежней мысли. 

Они прошлись до дальнего и затемненного угла парка, и, делая поворот обратно, к 
даче, Сталин вернулся к разговору, с чего начал: 

- Природа отводит недолгую жизнь человеку, и все равно он должен всего себя 
отдать борьбе. - Сказав, Сталин помолчал, тень не то суровости, не то печали 
легла на его лицо. - Жаль сына Якова, долгое время склоняли его к измене 
фашисты... Чтобы он, Яков Джугашвили, выступил против большевиков, против 
Сталина, отца? Никогда! Я знаю Якова и верю... Сталин не мог далее выговорить, 
будто поперхнулся. 

Шли дальше в глубокой задумчивости. 

Вдруг маршал Жуков обнадеживающе посмотрел на Сталина и намекнул, что надо бы 
предпринять агентурную вылазку и вырвать Якова из лап гестапо, а может, и ради 
этого двинуть скорее фронт на Берлин. 

- Ради спасения сына Сталина фронт скорее двигать не нужно, - ответил Верховный.
 - Недавно через одну нейтральную страну правители фашистской Германии 
обратились к нам с предложением обменять Якова на Паулюса... 

В этот момент на дорожку, почти у самых ног идущих, сел скворец. Растрепанный, 
с серыми крапинками на спине, он деловито начал что-то искать темными бусинками 
глаз. 

Сталин, а вслед за ним и Жуков остановились, пережидая. Иосиф Виссарионович 
невольно улыбнулся. Жуков подивился, что Сталин прервал даже мысль о 
собственном сыне. Скворец захватил в клюв сухую веточку и взлетел. 

- Гнездо создает... Все стремится к потомству... - каким-то приглушенным, 
тоскующим голосом проговорил Сталин, быть может именно в эту минуту особенно 
остро переживая свое давнее одиночество. - Но что я мог ответить нейтралам? 
Что? - вернулся он неожиданно к прерванной мысли. 

- Вероятно, надо было согласиться. Ради исключения, сын ведь... добавил Георгий 
Константинович, который души не чаял в своих дочках и понимал, какое горе 
испытывает отец, когда теряет ребенка. 

- Нет, товарищ Жуков, - сказал наконец Сталин. - История еще не знает примера, 
чтобы рядового офицера обменивали на фельдмаршала! 

Ответ Сталина, даже сам тон - резкий и твердый - поверг маршала в смятение. В 
правильности этого поступка Верховного Жуков мог и сразу не сомневаться, но ему 
он показался жестоким. 

- Тяжелая эта война, - как бы продолжая отвечать Жукову, говорил Сталин. - 
Почти каждая семья потеряла в войне. Тяжелая... Ну, пойдемте, обсудим наши 
берлинские дела, - сворачивая с дорожки к даче, пригласил Сталин и решительно 
поднялся по ступенькам, распахнул дверь. 

ГЛАВА ВТОРАЯ 

Когда они вернулись на дачу, в зал, отделанный ореховым деревом, Сталин 
посмотрел на командующего, желая что-то спросить, и Жуков счел уместным 
заговорить первым. Не скрывая всей сложности последней битвы, он доложил, что 
берлинские дела складываются пока неутешительно, что войска фронта, стоит дать 
приказ, пойдут в наступление, солдаты рвутся в бой, но мешает померанская 
немецкая группировка, которая нависла ссевера, имея намерение нанести сильный 
удар во фланг и тыл фронта. 

- А это... это пахнет срывом решающего наступления непосредственно на Берлин, - 
угрюмо добавил командующий. 

- Сколько войск имеет эта группировка? - спросил Сталин. 

- По нашим сведениям, до сорока дивизий. Крепкий орешек! 

Они подошли к карте, Сталин проследил расположение германской группировки, 
затем, ни о чем не спрашивая, прошелся по залу. 

Словно бы