ложил Сталин. 

Он прошел в коридор, скинул у порога теплые домашние туфли, похожие на тапочки, 
обул сапоги, слегка примяв книзу голенища. Потом покосился на вешалку, видимо 
думая, во что бы одеться потеплее, намерился было накинуть на себя шубу, но 
снова поглядел на маршала и раздумал, решился идти налегке - в мундире 
полувоенного покроя, в чем был одет. 

- Прохладно, товарищ Сталин, - заметил Жуков. 

- Прохладно... - только и сказал он. Надел шинель, застегнулся на все пуговицы. 


И когда они вышли наружу и пошли по оттаявшей и слегка хрустящей наледью 
дорожке, маршал Жуков вдруг отметил про себя, что Сталин показался ему 
небольшого, скорее даже маленького роста, совсем неказистым. Но эта мысль 
тотчас исчезла, стоило Сталину заговорить. А заговорил Иосиф Виссарионович - и 
это было опять неожиданным для Жукова - о своей нелегкой молодости и столь же 
нелегкой и суровой жизни. 

- История на нас, революционеров, и вот на вас, полководцев, - кивнул он в 
сторону Жукова, - взвалила непомерную тяжесть... У нас, революционеров, жизнь 
круто замешена. Мы крепкой закваски. Чувства страха и растерянности нам 
неведомы. - Сталин говорил медленно, делая паузы, прежде чем еще что-то сказать,
 и Жуков сейчас невольно подумал, беспокоясь: "К чему он заговорил о страхе и 
растерянности? Может, хочет Меня упрекнуть за медлительность перехода в 
наступление на Берлин?" 

- Обратите внимание вон на дерево, - указал Сталин рукою на открытый, 
продуваемый ветрами пригорок. Жуков поглядел на потемневший от времени, с 
иззубренной корою вяз. - Я не первый год наблюдаю это дерево. В прошлом году 
совсем мало дало листвы, умирает от старости, но поразительно цепко держится за 
землю, хотя и бьют по нему ветры и снежные бураны. Умирая, дерево не падает... 
- Сталин раздумчиво погладил усы, потом заговорил, припоминая годы подполья, 
аресты, ссылки, неоднократные побеги: - Нас, большевиков, и прежде всего Ленина,
 как вождя революции, держали под надзором, томили в казематах, заставляли 
голодать, ссылали - все перетерпели, все выдержали на своих плечах... Мы 
завоевали власть, и кое-кому думалось, что можно почить на лаврах... Ничего 
подобного! Власть надо было удержать и защитить от нападений империалистов и 
внутренней контрреволюции. - Сказав это, Сталин угрюмо поглядел в темноту 
мартовского бора. Жуков держался на полшага сзади и, поглядывая на Сталина, 
видел, как его лицо, покрытое вмятинками оспы, сейчас каждым мускулом, каждой 
морщинкой напоминало иссеченную ветрами и непогодами кору дерева, и сам взгляд 
его холодновато-суровых глаз с надвинутыми на них черными бровями тоже казался 
жестким. 

Хрупко вминая сапогами мерзлую гальку, Сталин заговорил снова: 

- История учит, что скрытый враг опаснее явного. Самый коварный и страшный тот, 
кто размахивает красным флагом, а сам скрыто выступает против. И стоит ослабить 
бдительность, или, как говорят в народе, отпустить вожжи, как эти враги в 
нужный момент нанесут удар исподтишка. Говорил он негромко, а Жукову казалось, 
что каждое слово будто вбивает гвоздями. Сталин хмурился, лицо его потемнело. 
Он пнул носком сапога попавшийся под ноги камень, добавил жестким голосом: - 
Прогляди мы, не вырви с корнем оппортунистов и контру всех мастей - трудно 
сказать, что бы могло произойти. Во всяком случае, вопрос стоял ребром: либо 
утвердится ленинизм как мировое великое учение, утвердится власть народная, 
либо партию, нашу революционную партию растворят изнутри, подомнут... 

Жуков, не привыкший в жизни лавировать, по натуре прямой, не счел нужным 
отмалчиваться и сейчас. 

- Товарищ Сталин, мы накануне завершения тяжелой войны... И возможно, сейчас не 
время ворошить в памяти прошлое, но я не могу умолчать и считаю, что по 
отношению к некоторым допускался перегиб... 

- Кто эти некоторые? - спросил Сталин нервно, поглядев на Жукова как будто с 
неприязнью. 

- Хотя бы Рокоссовский. Относительно его невиновности я лично писал наркому 
обороны... Комбриг Шмелев..