лювом перебирать перышки у него на 
голове и затем воркует, топырит крылья, упруго чиркая пером о землю, и пятится 
назад. Его напарница - белая, растрепанная приседает... 

Наталье больно смотреть на голубей, думать об искалеченных жизнях, о чужом 
счастье... о своей разбитой личной жизни... 

Не удалась у нее жизнь. Испоганена. Исковеркана. Наталья никого теперь не 
винила - ни Алексея, ни себя... 

Разлад получился у нее и с хирургом - просто не подошли друг другу. А заставить 
себя жить по принуждению одного разума, вопреки влечению сердца Наталья не 
могла. Вряд ли это принесет счастье. Скорее, несчастье, терзание обоим... 

Воистину свои раны больнее, и все же... Все же надо обследовать раненых, 
назначить лекарства, потребовать соблюдать строжайший режим питания, помогать и 
помогать другим... 

Только потом, спустя несколько дней, уже в первых числах апреля, когда уйдут 
войска из Будапешта, уйдут на Вену, вслед за войсками уйдет и Наталья. И будет 
ласкать ей взор весеннее солнце, и еще молодая, светло-зеленая трава, и клейкие 
листья на деревьях. "Сирень цветет!" вдруг воскликнет Наталья и почти на ходу 
спрыгнет с подножки санитарной машины, подбежит к кусту, сорвет ветку, понюхает 
листок с раскрытым бутоном, горечью обдаст рот. И, как человек чувствительный, 
вспомнит она, быть может, тех голубей на развалинах Будапешта. Вспомнит и 
загрустит... 

Наталье неведомо, что ей делать, какой путь избрать в жизни. Ее обвевали, 
ласкали потоки сиреневого ветра, и смутные надежды на то, что счастье еще 
возможно, давали ей силы верить во что-то светлое, чистое и звали идти неторной 
дорогой. 

Ч А С Т Ь Ч Е Т В Е Р Т А Я 

ГЛАВА ПЕРВАЯ 

Март развертывал весну. 

Входила она медленно, с придыханием оседающих сугробов, со стоном льда на реках.
.. 

В эти дни начала марта Сталин чаще всего бывал на ближней даче в Кунцеве. Из-за 
преклонных лет воспринимая резкую смену погоды тяжко, Сталин тем не менее редко 
обращался к лечащим врачам, закалял себя: иногда в морозы, закутавшись в 
овчинный тулуп и надвинув на голову меховую шапку с ушами, отдыхал на веранде 
или расхаживал по снежному парку, а с наступлением теплых дней урывал время, 
чтобы покопать на огороде, разбитом тут же, на даче. 

Но и чувствуя себя нездоровым, он не прекращал неспокойных и напряженных 
государственных дел: принимал в кремлевском кабинете, а порой и на даче 
наркомов, конструкторов, директоров военных предприятий, вел переговоры с 
фронтами, а в случае необходимости вызывал к себе командующих. Сегодня с часу 
на час должен бил прилететь командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал 
Советского Союза Жуков. Он был вызван срочно из-под Берлина по делу, которое не 
терпело отлагательства. 

Маршал прибыл на дачу прямо с аэродрома - крупный, обветренный и будто 
пропитанный весенней полевой прохладой, - и Сталин глядел на маршала, когда тот 
докладывал, с приметным удивлением на потемневшем лице, в душе, наверное, 
завидуя его здоровью. Под конец маршал заметил, что силы наши рвутся в сражение.
.. 

- Силы... - заметил все время молчавший Сталин, обронив это слово с угаданным 
стоном. - Силы... - повторил он, чему-то морщась, и немного погодя, чувствуя, 
что вовсе не к месту и незачем жаловаться на свой недуг, принужденно заулыбался.
 Жуков догадался, что Сталин не в духе, хмурится, и поэтому умолк, не желая 
больше тревожить его и ожидая возможных вопросов, а то и резких замечаний по 
поводу медлительности с наступлением. 

Но Сталин не задавал вопросов и не высказывал своего неудовольствия. Намял 
пальцем табаку в трубку, поднес спичку, полыхал, пока раскурил, а курить не 
стал. 

- Идемте разомнемся немного, а то я что-то закис, - совсем неожиданно для 
Жукова пре